Я курил на остановке

— Что? В ушах резко зазвенело, заставляя Леви оторваться от реальности на какое-то время. Сердце буквально вырывалось из груди, заглушая своим биением любые звуки, как и вопрос Эрвина. Непонимание. «Я сказал это. Зачем?» В этот момент Леви подумал, что слова, сказанные несколько секунд назад, были лишними. Сильно лишними. Зачем вообще стоило вдруг говорить о таком? Всё же так хорошо шло: очередные беззаботные разговоры за чашкой чая, заставляющие забыться в четырёх стенах и упустить существование мира за ними. Забыться и забыть. Но что-то внутри давило на Аккермана. Ему казалось, что пока он молчит, он врёт. А лгать такому человеку, как Эрвин, просто невозможно. Он словно забирается в голову, вытаскивая оттуда все недосказанности, которые так хотелось скрыть. — Леви, ты в порядке? На лице Смита заиграла тревога. Он продолжал крепко сжимать ладонь друга, пристально глядя на него и стараясь уловить хоть какие-то чувства. Голова закружилась. Дышать стало труднее. Всё тело начала бить крупная дрожь, от чего тряслись ладони и подёргивались губы. Порезы, оставленные недавно, и старые шрамы болели одинаково. В глазах стало темнеть, вся кухня становилась лишь тёмным пятном, и единственным светом был сидящий напротив Эрвин. Откуда-то издали послышался исчезающий бархатистый голос: — Леви?.. Звон. Ничего не слышно. Ничего не видно. Ничего не нужно.

***

Неяркий свет не дал глазам ослепнуть после пробуждения. В комнате было не слишком светло, но можно было понять, что утро уже наступило. Часов шесть, может, семь. Но в любом случае было тихо. И в комнате не было никого. Кстати, что это за комната? Это точно не гостиная, где Леви ночевал уже пару недель подряд. Высокий дубовый шкаф стоял у стены. На полках этого шкафа лежали книги, манга, учебники, несколько толстенных тетрадей. Ривай заметил, что лежал он на краю широкой кровати, сложившись комочком, чуть не падая на пол. Окно. Широкое, без штор. С третьего этажа виднеется полупустой двор, на котором гуляют школьники, мамочки с колясками. Тепло. Лучи солнца касались шеи и плеч, согревая их. Вспоминая события последнего вечера, парень явно занервничал. Что это было, он сам не понимал. Паническая атака? Нет, не оно точно. «Да я что, психолог, чтобы разбираться с этим всем?» И всё-таки после этого коротенького разговора из всего двух фраз в душе смешались противоречивые чувства. Облегчение от того, что он всё же поделился своей тайной. Вина, ведь эти страдания с тобой разделяет и другой человек. А ведь столько ещё не сказанного, столько секретов и тайн хранится в сердце Леви. Стоит ли? Дверь открывалась с еле слышным скрипом. Аккерман лежал спиной ко входу, но знал, что Эрвин заглянул в комнату. — Я не сплю. Смит, несмотря на заявление друга, всё равно тихо прошагал до кровати и сел на другой край, обеспокоенно глядя на Леви. В свою очередь брюнет повернулся к «гостю». Аккерман смотрел на блондина с обидой и сожалением. Жалеет, что сказал. Жалеет, но продолжил: — Ладно. Он сел, скрестив ноги, и аккуратно расстегнул пуговицы на рубашке, в которой он так и спал с прошлого вечера. Снял один рукав, показывая изрезанное плечо. — Ну, смотри. Тебе же так интересно. Эрвин не пошевелился. Он продолжал с жалостью разглядывать раны и не смел к ним прикасаться. Эти голубые глаза, наполненные бесконечным состраданием и любовью, всегда поражали парня и заставляли утопать в них каждый раз, как только имеется возможность. Риваю пришлось действовать самому: он схватил ладонь друга и прижал их к своему плечу. — Хорошо, что Микаса ничего не помнит почти. Маленькой была. Мама была… хорошим человеком. Не то, что отец. Я вообще понятия не имею, кто он, и знать не желаю. Да, она постоянно приводила в дом каких-то мужчин, оставляя нас с Мику в соседней комнате надолго. Пара часов длились вечность, а я пытался успокоить кричащую сестру. Она души в нас не чаяла. Всё, что было у мамы, она отдавала нам. Всё, до последней крошки хлеба. А потом она не проснулась. Возможно, я был готов к этому. С каждым днем она становилась бледнее, худее. Её голос был всё тише, и вот он совсем умолк. Микаса как-то подошла к ней и спросила, что с ней. А я ответил, что спит. Через несколько дней к нам постучались соседи. Видимо, поняли. Выбив дверь они увидели грязного худющего мальчишку лет шести и такую же девочку двух лет. Приют или детдом, я не помню — всё как в тумане. Но было неуютно, холодно и голодно. И я знал одно: Микаса не заслужила этого всего, а я не мог её защитить. А потом пришёл Кенни. Кто его знает, может, поссорились они так сильно, что он даже не поинтересовался ни разу за несколько лет, как живёт его сестра и племянники. Знал ли вообще о нашем существовании? Но стало лучше. Микаса забыла весь этот кошмар, а я продолжил жить с ним, вспоминая каждый день прошедшего ужаса. Или я всё утрирую и просто слишком слабый, чтобы спокойно воспроизводить в памяти картинки из прошлого. Я часто думал, что лишний здесь. Возможно, мама жила бы спокойно со своим хахалем, то бишь моим отцом, не зная бедности и болезни. И все было бы хорошо. Если бы… не родился я. Леви опустил вниз голову и прикусил губу. Вот-вот по щеке скатится горячая слеза, оставляя влажный след на коже. Эрвин натянул на плечо рукав несчастной рубашки. — Не смей говорить такого. Ты самый лучший. Слёзы непроизвольно потекли ручьём, стекая по лицу и шее. Леви уткнулся носом в плечо, зарываясь в тёплую кофту Эрвина. Смит нежно положил большую ладонь на голову плачущего, пока Аккерман продолжал тихо всхлипывать. Тёплая рука гладила волосы брюнета, а вторая обнимала за талию. Руки Леви тем временем жадно вцепились в спину блондина. И весь мир в этой тёплой кофте, весь мир в этих голубых глазах. Словно ничего больше и не надо. Всё вокруг отошло на второй план. Сейчас важно было лишь одно — в объятиях Эрвина уютно и мягко, а ладонь ласково поглаживает голову. Улыбаешься ты В своей серой футболке Из нежнейшего хлопка Нежнее только руки твои — Хочешь, мы на пары сегодня не пойдём? Следующие слова были сказаны через еле сдерживаемые всхлипы: — Дурак. Ты староста. И мы опять вместе куда-то запропастимся. Что подумают? — Да какая разница, что подумают. Правда, какая разница?