А было так красиво

К своему глубочайшему сожалению, Дмитрий Александрович оказался прав в своем предположении о предельной скорости распространения слухов и, как следствие, тотальной уязвимости графа. Петербург, и без того омраченный недавними событиями, повергся в бездну. В череде происшествий, нахлынувших на город и на полицмейстера, в частности, случилось еще одно довольно мрачное и в сухом остатке не разгаданное дело. Спустя всего лишь сутки после визита полицмейстера в нотариат здание загорелось. Дмитрий Александрович лично опрашивал каждого, кому удалось лицезреть очередное представление поджигателя, оставляющего после себя лишь пепелище и листовки с изображением чумного доктора, но показания прохожих никакой ясности в расследование не вносили. И всё же кое-что обер-полицмейстер смог выяснить: из архива нотариата пропали все документы, каким-либо образом причастные к Игорю Константиновичу Грому. К счастью, необходимые сведения о праве наследования и других важных деталях его дела Дмитрий Александрович сохранил при себе. Однако вопрос – для чего нарушителю правопорядка понадобились сведения о Громе – оставался открытым, еще более неуловимым фактом по-прежнему представлялась личность самого поджигателя.  Между тем новое, в большей степени ужасающее событие не заставило себя ждать и обрушилось немедля, средь бела дня. Неизвестный совершил покушение на близкую знакомую графа – Юлию Пчёлкину. Когда случился пожар, госпожа Пчелкина пребывала в своем имении, здесь же находились некоторые довольно влиятельные в свете люди, поскольку Джули устраивала для гостей особый приём, очевидно, не страшась нападок на свои владения. Дмитрий Александрович прибыл на место так скоро, как только мог, однако из всех присутствующих ранее на месте преступления ему удалось застать всего нескольких человек, включая прислугу. Весьма некстати кто-то из гостей в срочном порядке послал за графом, и Игорь Константинович, еще не в полной мере оправившийся от своей «болезни», впопыхах примчался к Джули. Как отметил для себя полицмейстер, граф выглядел весьма устало, он был бледен и явно не здоров, к уже имеющейся белизне его лица добавился тусклый цвет волнения и тревоги, отнюдь не лишенный своей силы, однако слабо виднеющийся на его мертвенно-белом лице. Дубин был уверен, что несмотря на предварительные увещевания, которые затем, впрочем, переросли в принудительное требование не приближаться к Игорю Константиновичу, господин Смирнов продолжал свои гнусные попытки травли графа для дальнейшего получения наследства, и его не останавливал даже приставленный к графу поручик.        – Игорь! – забывшись произнес Дубин и тут же одернул себя за представленную к общему обозрению фамильярность, выправляя сказанное. – Игорь Константинович! Вам не стоило приезжать сюда, всё в полном порядке, и я могу заверить Вас, что никто не пострадал.  Гром выступил вперед и, напирая, двинулся к полицмейстеру, несколько ошарашив того.        – а может быть я сам вправе решать, что мне стоит делать, а что нет? – голос графа звучал глухо, но в нем проступала леденящая кровь холодность, за которой неустанно следовал гнев. – и о каком таком мнимом порядке идёт речь, когда из-за халатности полиции чуть не погиб дорогой мне человек? Никто не пострадал? Всё в порядке, Вы говорите? – тон Грома с каждым вопросом делался всё грубее и громче, а сам граф накалялся всё сильнее. Он буквально сровнял полицмейстера с собой, настойчиво толкая его пальцем правой руки, метя в солнечное сплетение.        – ох, боже правый! Игорь, всё действительно хорошо… – Юля, прихрамывая, подошла к графу, бережно обхватывая его предплечье своей рукой. – не стоит так беспокоиться обо мне. Дмитрий Александрович отшатнулся назад, гневный вид графа настолько обескуражил полицмейстера, что тот не мог вымолвить ни слова. Прежде Игорь Константинович никогда не вел себя подобным образом: несмотря на кажущуюся беспечность и беспардонность, он всегда был вежлив, добр и учтив, по крайней мере по отношению к полицмейстеру, или так ему стало казаться в последнее время. В действительности, он относился к Дубину с тем чувством, что присуще хорошим приятелям, и это, пусть и чудилось всегда странным, оставалось неизменным до сего дня.  Немного поразмыслив, Дмитрий Александрович пришел к выводу, что виной всему именно пренебрежительное отношение со стороны так называемых родственников Игоря Константиновича к его здоровью. Точнее, «пренебрежение» в данном случае являлось самой гибкой формулировкой пагубной алчности некоторых господ. Полицмейстер, безусловно, не держал зла на графа, однако был весьма опечален тем, до какого состояния графа довело его же окружение. Дубин отступился и потупил взгляд в пол, не решаясь сказать что-либо ещё, чувствуя себя виноватым, но всё-таки незаслуженно. Он считал, что у Грома, безусловно, есть право сердиться на безрезультатные, никчёмные попытки полицмейстера разобраться в происходящем, да и сам юноша верно начинал сомневаться в своих силах, поскольку атмосфера накалялась всё сильнее, но никаких подвижек не было. На мгновение наступила тишина, и Дмитрий Александрович наивно предположил про себя, что Джули всё же удалось успокоить графа, но всё, однако, только начиналось…        – а этот что здесь делает? – громом разразился хрипловатый голос графа. Обер-полицмейстер приподнял голову и увидел Разумовского. Князь кротким взглядом одарил присутствующих, приветствуя вновь прибывших господ. Юлия не успела вымолвить ни слова, прежде чем Гром тяжелым медвежьим шагом ступил в сторону ничего не подозревающего по обыкновению Разумовского. Дубин немедля преградил графу путь, осознавая бедственность положения, ведь Игорь Константинович никогда не питал добрых чувств к Сергею Дмитриевичу.  Этот жест, по всей видимости, еще больше разозлил графа, и тот практически протаранил препятствие в лице Дубина, чуть не сбив полицмейстера с ног. Разумовский в полузабытье отшатнулся, совершенно теряясь в происходящем. Ему было абсолютно не ясно, отчего Игорь Константинович так угрожающе движется навстречу, непреклонно метая своим свинцовым взглядом молнии.        – граф, остановитесь! Сергей Дмитриевич сохранил мне жизнь, если бы не он, пламя настигло бы меня мгновенно.  Выпад со стороны Грома возмутил Джули до глубины души, и она, ведомая искренним, справедливым желанием защитить юношу, была готова по образу и подобию полицмейстера воспрепятствовать графу. Но эта мера оказалась ни к чему. Игорь Константинович, и прежде имевший вид не вполне здоровый, покачнулся в неустойчивости. Он, верно, ощутил, будто земля уходит из-под ног, а разум его отягчается, обволакивая всё туманом. Прежде, чем граф потерял сознание, Дмитрий Александрович успел обхватить его предплечье, предостерегая ослабевшее тело от падения. 

***

      – простите, вероятно, это прозвучит бестактно, но весь город судачит о предполагаемом родстве покойного барона и графа – Разумовский, расположившийся в кресле, скрестил пальцы рук между собой, выжидающе глядя на полицмейстера.        – что Вы надеетесь от меня услышать, князь? – Дмитрий Александрович сидел подле Грома, порой беспокойно вглядываясь в черты его бездвижного лица. Вслед минувшим событиям поместье посетил доверенный врач полицмейстера, который рекомендовал дать графу покой хотя бы до тех пор, пока он полностью не придет в себя.        – нет-нет, ничего, напротив, считаю нужным предупредить Вас о том, что есть некоторые господа, предполагающие, что произошедшее - дело рук графа – князь слегка робким движением кисти очертил в воздухе непонятную фигуру и подался вперед, ближе к собеседнику.       – в таком случае, князь, раз подозрение падает даже на графа, удостоить пристальным вниманием стоит всех и каждого, включая Вас. Взять хотя бы мсье Волкова: куда пропал почтенный господин с приёма, который он сам устроил для гостей в своем имении? Ведь его не оказалось на месте именно в тот час, когда вспыхнуло здание суда, и не было до тех самых пор, пока мы – смею заметить, с Игорем Константиновичем – не покинули поместье. Вам, любезнейший Сергей Дмитриевич, это и так должно быть известно, впрочем, я всё ещё не спешу упрекать Вас или его благородство князя.       – что Вы, господин полицмейстер! Я ни в коем случае не стремлюсь оклеветать графа, и разве что упомянул только эту ужасную ситуацию с бароном Гречкиным. Понимаете ли, конкретно это происшествие приписывают графу, а здесь уж одному богу известно, где на самом деле был граф и может ли кто-либо поручиться за него.       – нет смысла говорить об одном деле, когда имеются другие, которые тесно связаны между собой. Поскольку мотив и подача бессменны и одинаковы, абсурдно полагать, что это сделал человек, у которого как минимум в трех случаях было алиби. Если, конечно, Вы не считаете, что Чумной доктор – "разносторонняя" личность, которую на       самом деле образуют несколько людей.       – как я уже сказал, господин полицмейстер, одному богу известно, где был граф, когда происходили некоторые обстоятельства.       – о сударь, постыдитесь этого самого Бога, к которому взываете в своих суеверных речах! – не выдержал Дубин. –мне известно, где и когда был граф, разве это не исчерпывающе? И как Вам хватает совести говорить нечто подобное? Граф болен, его состояние весьма бросается в глаза, всё это время он провел в своём поместье, а Вы смеете бросаться столь громкими, ничем не подкреплёнными, провокационными гипотезами!       – впрочем, это не помешало графу броситься ко мне со всей свирепостью разъярённого медведя! Разумовский на мгновение умолк. Помедлив в сомнениях, он нерешительно произнёс:       – прошу прощения, Дмитрий Александрович... Вы правы. Я совершенно не контролировал себя, был невежествен и малодушен, но вовсе не хотел винить Игоря Константиновича в этих грязных домыслах. По всей видимости, граф и без этого злополучного инцидента многое пережил, а я просто попал под горячую руку. Дубин слегка смутился, вернее сказать, стыд прильнул к его лицу жгучим красным пятном.       – это я должен просить Вашего прощения, князь. Боюсь, наше пребывание здесь начинает превышать грань дозволенного времени, поэтому я хотел бы покинуть поместье Джули, но сперва обязан кое-что сделать... – Дмитрий Александрович окинул задумчивым взглядом спящую фигуру графа, а затем обернулся к Сергею Дмитриевичу, несколько робея. – могу я просить Вашей помощи?       – конечно.

***

Несмотря на безуспешность продвижения расследования, Дмитрий Александрович отнюдь не терял времени зря. Сперва ему посчастливилось ознакомиться с ведомственными записями, предоставленными государственным архивным фондом, из которых полицмейстер почерпнул для себя важную, но всё-таки не совсем нужную информацию. Затем обер-полицмейстер принялся изучать биографии немногих известных ему личностей, так или иначе курсирующих вокруг неразгаданной тайны Чумного доктора. И здесь ему довелось узнать несколько интересных фактов о самом Сергее Дмитриевиче Разумовском, отец которого – в прошлом контр-адмирал – был близким другом семейства Волковых, но трагически погиб в период политических волнений, связанных с декабристским восстанием. Тогда же, по прошествии нескольких лет, матери Разумовского – видной женщине, ныне вдовствующей – предложил обвенчаться наследник великого рода княжеского – Давид Гаярович Волков. С этих самых пор, надо полагать, Давид Гаярович заменил еще совсем юному Серёже Разумовскому отца. Вообще, личность Сергея Дмитриевича никогда не казалась Дмитрию Александровичу тайной, обер-полицмейстер с самой первой встречи был положительно расположен к князю, пускай и был с ним едва знаком. Однако что-то в нем не давало покоя Грому, и это невольно заставляло обер-полицмейстера сомневаться. Больше прочего Дубина интересовало разве что положение, в котором князь находился, ведь под патронажем его сиятельства Волкова Сергей Дмитриевич пребывал ни много ни мало с тринадцати лет, и речь в данном случае шла совершенно не о главе семейства, а о молодом, подающем надежды наследнике – Олеге Давидовиче. На момент заключения семейных уз между князем и княгиней Волкову было около двадцати семи лет, что в силу приобретенного жизненного опыта имело немалое значение в становлении впору легкомысленного пятнадцатилетнего Разумовского. И покуда Сергей рос в семье благородного великого князя Волкова, многое оказало на него удивительно тонкое влияние, что в последующем сыграло очевидную роль в ведущем характере Разумовского. Интересным считался вопрос и о том, почему же довольно зрелый, маститый в неглубоком смысле этого слова Олег Давидович по-прежнему оставался одинок и непреклонен. Но обер-полицмейстеру не дано было знать об этом, а впрочем, ему и не хотелось. Очевидно, взаимоотношения между сводными братьями были достаточно крепкими, учитывая тот факт, что Сергей Дмитриевич до сих пор с уважением и теплотой отзывался о своем менторе. Но именно в этом проявлении граф, которому отчего-то всегда нестерпимо давалось присутствие молодых людей в кругу прочих, находил что-то, вызывающее в нем самом озабоченность и недоверие, а также колкую небрежность по отношению ко всему роду Волковых. Эта озабоченность и смущала обер-полицмейстера, но усмирить ее он, увы, был не в силах. Взаимная неприязнь Грома и Разумовского, под личиной которой скрывалось нечто особенное, неизвестное до сих пор, никак не давала Дмитрию Александровичу покоя.  Дубин также не терял бдительности по отношению к «родственнику» графа, Юрию Алексеевичу Смирнову. И если Сергей Дмитриевич и Олег Давидович – последний из которых все-таки вызывал больше подозрений – представлялись на карте подозреваемых лишь мутными тенями, ни коим образом не причастными к делу, Юрий Алексеевич возглавлял список самых сомнительных личностей в обществе Грома. Именно поэтому обер-полицмейстер принял решение расположить графа в своих покоях и обеспечить ему должный уход и лечение, во избежание предрекаемой гибели. Под чутким надзором полицмейстера Игорь Константинович должен был (в это неизменно верил Дмитрий Александрович) прийти в себя, выправить слабое здоровье и добиться справедливого наказания для тех, кто так тщательно планировал покушение против него. И хотя у полицмейстера в приоритете стоял вопрос о неизвестном поджигателе, терроризирующем весь Санкт-Петербург, он, вероятно, изрядно, даже чрезмерно беспокоился о графе, а по сему не мог не придавать его состоянию весомого значения. Вечер выдался на удивление спокойным, Дмитрий Александрович расположился у широкого растопленного камина и в тишине, нарушаемой разве что легким потрескиванием дров, просматривал предоставленные фондом документы. Помимо изучения сведений обер-полицмейстер рисовал на бумаге схему вероятностей, имена причастных, иначе говоря, действующих лиц, и порядок, согласно которому он будет вести расследование дальше. В первую очередь ему, конечно же, не терпелось узнать о типографии, в которой печатались листовки с изображением Чумного доктора, но сначала Дмитрию Александровичу следовало разложить по полочкам досье подозреваемых, а также собрать улики, посредством которых можно было бы совершить арест господина Смирнова. Ко всему прочему, Дубину просто необходимо было встретиться с графом Никифоровым, чтобы объясниться по поводу исчезнувшего экипажа, в краже которого Никита Сергеевич так проницательно уличил его же владельца, и, как оказалось, был прав. В связи с этим Дмитрия Александровича неизменно мучал вопрос: неужели граф Никифоров столь осведомлен об Игоре Громе, что смог прочесть его как открытую книгу, и что еще известно графу, чего не знает сам обер-полицмейстер? От глубокомысленных дум полицмейстера отвлёк едва уловимый шорох. Он обернулся и увидел графа, расположившегося вровень дверному проёму.       – Игорь Константинович! – воскликнул было Дубин, но тут же одёрнул себя, припоминая себе одинаково точную нелепость, брошенную днем весьма некстати. – прошу прощения... — тихо выправился обер-полицмейстер, не глядя боле на графа. – я не имею права указывать Вам и тем более давать рекомендации, но врач просил Вас обеспечить своему телу соответствующий отдых. Он также выписал Вам некоторые средства, я прикажу подать их Вам сию секунду. Дмитрий Александрович стыдливо почесал шею, вглядываясь в стол, будто мог увидеть там нечто удивительное, а не прожечь в поверхности дуба отверстие. Безусловно, он беспокоился о графе, может даже больше, чем ожидал от самого себя.       – Дима... – граф прикрыл глаза и тяжеловесно вздохнул. – в первую очередь я хотел сказать, что Вам не за что извиняться, и хотел принести свои извинения за весь этот глупый дневной инцидент. Я не знаю, что это было... Я был в горячке, разум помутился, и я выпалил что-то этакое. Понимаю, мои слова лишены всякого доверия, но я никогда бы в здравом уме не причинил Вам вреда, мне очень жаль...       – Игорь Константинович, – обер-полицмейстер коротко взглянул на графа и присел в кресло у камина. – с Вашего позволения, – уточнил Дубин и решил говорить дальше – я разделяю Ваше беспокойство о Джули, вам не нужно скрывать этого и не должно говорить взамен чувств обо мне.       – Вы не правы. Гром медленно, но уже не так грузно прошел вдоль стены и сел в кресло напротив. – я не прикрываюсь сочувствием к Вам, я испытываю стыд за свои слова и жесты. Возможно, мне следует просить прощения и у Разумовского, но больше прочих мне следовало извиниться перед Вами, поскольку Вы, мой друг, не заслужили такого отношения к себе. Дубин приподнял глаза и в свойственной ему всепрощающей манере свёл брови домиком, добродушно глядя на графа.       – Игорь, Вам нужно отдыхать, а не оправдываться предо мной. Я, право, не виню Вас ни в чем, во многом Вы были точны и искренни. И я не хочу скрывать своего беспокойства о Вас, которое тянется ровно от того момента, когда узналось, чем промышляет Ваш дядюшка.       – позвольте мне сказать ещё несколько слов, прежде чем я уйду, я не смею спорить с Вами в вашем же доме. Тогда Вы спрашивали о моём экипаже, и я действительно лгал Вам о его пропаже. Помните нашу первую встречу? – от этих слов Дубин невольно вздрогнул, живо представляя себе их взаимное неприятие. – мы беседовали столь холодно и отстраненно, словно кто-то из нас бросил непростительное оскорбление другому. Но ведь правда в том, что я уже был знаком с Вами, а Вы не вспомнили этого. Я, признаться честно, был столь обескуражен и расстроен, что ничего не мог поделать со своей саркастичной холодностью. Я был по-детски обижен и выражал свое недовольство посредством колких, неуместных шуток. Ведь друга невозможно потерять, но как-то вышло так, что из Вашей памяти стёрлись все воспоминания обо мне. Дмитрий Александрович опешил, теряясь и смущаясь одновременно, полицмейстер не понимал, чем должен ответить на данное откровение. Его не позаботило даже то, с какой уверенностью Игорь Константинович определил в данной обстановке вечное пристанище полицмейстера, зовущееся домом, хотя и догадаться было не трудно, как минимум по столу, захламленному всяческими бумагами, с которыми бережно, но довольно фамильярно обращался Дмитрий Александрович. Не позаботило и то, что Игорь Константинович уже пытался завести разговор на эту тему раньше, когда терялся в забытье болезни в своих покоях. Все-таки Гром знал обо всём совсем не из-за бумаг, и не из-за дубового стола, и даже не из-за своего присутствия здесь, а из-за памятных дней, запечатленных в сознании, когда отец еще был жив и навещал своего старого друга. Игорь тогда был совсем юн, однако помнил всё до мелочей. Впоследствии Грому также удавалось наблюдать будущего обер-полицмейстера, знакомство с которым свершилось тогда, на многих мероприятиях, но, впрочем, это уже другая история.  

***

Встреча с Никитой Сергеевичем обещала состояться не позже назначенного времени. Дмитрий Александрович, истязаемый различными мыслями всю ночь, расположился в своем экипаже и устало провожал взглядом мелькающие в окнах дома. Его по-прежнему не отпускало чувство вины, но осознание важности грядущего разговора сдвигало эту навязчивую вину в сторону. Никита Сергеевич уже ожидал полицмейстера, он сидел за столиком местного заведения, непринужденно попивая кофе.        – приветствую, граф – с извечной учтивостью и неиссякаемой вежливостью произнес Дубин, протягивая руку в знак приветствия.         – Дмитрий Александрович, друг мой! Как я рад Вас видеть! Кажется, будто мы не виделись сто лет, разве нам не доводилось встречаться раньше? – Никита Сергеевич легковесно встал из-за стола и похлопал полицмейстера по плечу, пожимая руку.       – довелось, вслед приему у их сиятельства Волковых.        – и точно, а я уже позабыл об этом. Вы так и не прошлись со мной по Троицкому переулку, смею воспринять это как пренебрежение нашим дружеским долгом! – граф рассмеялся. Дмитрий Александрович не видно улыбнулся и, дождавшись окончания восторженных излияний, продолжил разговор.        – простите мне, но в этот раз я тоже не могу откладывать дела, у меня есть к Вам несколько вопросов.