Часть 8
29 ноября 2024 г., 18:44
Собственно, список вопросов ограничивался всего двумя позициями, но, несмотря на количество, позициями довольно важными. Первая часть разговора состоялась несколько затянутой и неинформативной, поскольку Дмитрий Александрович старался расспросить у графа вежливо и ни в коей мере не настойчиво, откуда тот знает о «пропавшем» экипаже и, соответственно, о его владельце. Никита Сергеевич умело юлил от ответа, прикрываясь лишь короткими недоговорками о былых встречах и приписывая к уже имеющейся информации различные домыслы, которые кто-то – конкретная личность в разговоре не озвучивалась – бессовестно или, напротив, учтиво ему навязывал. Таким образом получалось, что граф Никифоров, с его собственных слов, знал о Громе из ниоткуда, запросто вверялся неизвестным источникам и судил о мужчине, руководствуясь своим поверхностным наблюдением. Впрочем, как бы то ни было, граф неизменно верил в свою правду и отказываться от нее не спешил. Всё это казалось обер-полицмейстеру не столько подозрительным, сколько странным. Про себя он думал лишь о том, что Никита Сергеевич по-прежнему чего-то не договаривает, и такая ярко выраженная враждебность не может обуславливаться обычным взглядом со стороны. Вероятно, исходя из характера Игоря Константиновича, – полагал Дубин – между ними вышла какая-то ссора, и теперь прежние обиды не дают Никите Сергеевичу искоренить предвзятость и недоброжелательность по отношению к Грому, и вернее так, нежели как-то иначе. Также Дмитрий Александрович успел заметить про себя, что Игорь Константинович Гром с исключительною способностью умеет наживать себе врагов или, не бросаясь столь громкими заявлениями, владеет умением обращать людей против себя. Но бросаться громкими словами в данном случае стоило, поскольку смерти графу теперь мог желать практически кто угодно, не считая уже известного «родственника» Игоря Константиновича.
Дальнейший разговор ладился куда легче. В силу известных обстоятельств Дмитрий Александрович обратился к Никите Сергеевичу за помощью в расследовании, прежде всего его интересовал вопрос о том, в какой из известных типографий, коих насчитывалось по Петербургу не так уж много, могли растиражировать провокационные листовки с изображением Чумного доктора. Этот вопрос был задан не случайно, поскольку граф владел собственной типографией, но, конечно, оставался вне подозрений: на то не имелось никаких доказательств и обвинительных актов. Однако же этот разговор сподвиг обер-полицмейстера посетить некоторые из издательств, наводку на которые так любезно предоставил граф.
В конечном счете это путешествие оказалось не более чем бесполезным, осмотр помещений и опрос владельцев ни к чему не привели, и Дмитрий Александрович, хмурый и озадаченный, вернулся домой.
Вероятно, единственным плюсом в сложившейся ситуации оставался кратковременный визит Игоря Константиновича в поместье обер-полицмейстера. Это давало полицмейстеру возможность не терять уверенности в его положении, точнее сказать, уверить себя в защищенности графа и предоставленном ему безопасном убежище.
Игорь Константинович чинно, но подобно привидению блуждал по залу, рассматривая впечатляющие богатства домашней библиотеки Дмитрия Александровича. Полицмейстер позволил графу расхаживать по своим покоям, где тому только вздумается, и Гром этим весьма радушно пользовался. Дубин настолько забылся в делах и с каждой секундой всё более обостряющейся ситуации, что очень скоро позабыл о недуге графа и его неокрепшем состоянии.
Впрочем, со стороны могло показаться, что никакого недуга и нет вовсе, этим утром Игорь Константинович пребывал в весьма приподнятом настроении и расположении духа и чувствовал себя гораздо лучше прежнего, был задорен и весел. Это в некоторой степени настораживало полицмейстера, поскольку в миру бытовало мнение, что резкое улучшение в здравии больного может быть предвестником скорой кончины. И хотя Дмитрий Александрович мало полагался на поверия, более доверяясь научным фактам, состояние графа с каждой подобной мыслью беспокоило его всё сильнее. Сам же граф не примечал в этом ничего особенного и потому был занят совершенно другим делом, читал художественную литературу расположившись на небольшой софе в библиотеке. Здесь-то его и окликнул Дмитрий Александрович.
– Игорь Константинович, как Ваше самочувствие? – полицмейстер поклонился и сделал шаг навстречу. Гром, охваченный странным, в иной степени беспечным одухотворением, улыбнулся, поднявшись с места.
– милый друг, сколько раз мне просить Вас не быть таким формальным, понимаю, что для Вас я по-прежнему чужак, но смилуйтесь, прошу!
Обер-полицмейстер впал в небывалое смятение, но отстранился от темы.
– у меня есть к Вам важный разговор, если позволите – Дмитрий Александрович по-прежнему держался несколько безучастно, вероятно, размышляя о чем-то своём и оттого забываясь в формальностях.
– безусловно, всегда рад! Если, конечно, речь не идёт об очередном поджоге и возможных пострадавших – мрачно довершил Гром.
– нет-нет, что Вы! В сущности, новость можно счесть положительной в зависимости от того, с какой стороны на неё взглянуть. К тому же, не в моих силах беспокоить Вас в Вашем нынешнем положении – засуетился полицмейстер и как-то долго продолжал смотреть на Грома в упор своим испытующим взглядом, не замечая собственного ступора.
Игорь Константинович даже слегка опешил и пододвинулся ближе к полицмейстеру, ожидая какой-либо реакции.
– ах, простите-простите! – Дубин засуетился пуще прежнего и в некоторой мере смутился, предлагая графу присесть, а после, настроившись на серьезный тон, важно продолжил – у нас набралось достаточно доказательств о злоумышленных деяниях Вашего названного дядюшки, теперь мы имеем основание его арестовать. По сему полагаю, что церемониться с ним никто уже не будет.
– и что ему грозит? – откладывая книгу на небольшой чайный столик, спросил граф.
– очевидно, казнь – сохраняя былое хладнокровие относительно упомянутого господина, произнес Дмитрий Александрович.
Игорь Константинович в полном ошеломлении взметнулся вверх. – казнь? Как же так?
– при всём моём уважении, граф, это справедливое наказание, максимально справедливое для такого рода преступлений. Покушение на чужую жизнь, более того, на жизнь графа, должно судиться в полной мере без каких-либо поблажек. И я вполне удовлетворён этим, разве Вы нет? – это самое хладнокровие теперь поразило Грома до глубины души, неужели Дмитрий Александрович, привычно милосердный, может быть таким непоколебимым? Да, здравый смысл брал верх, и ведь действительно Игорь Константинович был жертвой данных обстоятельств, но отчего-то слово «казнь» заставляло его содрогаться и совесть мучила его. Он впервые ощутил себя подобным образом, когда жалеешь человека, не достойного жалости, и ничего не можешь с этим поделать. Это видел и господин полицмейстер.
Дмитрий Александрович тяжело вздохнул и впал в раздумья. Он прекрасно понимал, что граф смягчился в отношении своего «дяди», но ему было трудно представить иное наказание, не такое справедливое, не такое беспристрастное и честное. Полицмейстер считал, что заслуга его такова, и очень тяжело отходил от догм правосудия. Но реакция Игоря Константиновича до неимоверного смягчала его добродушное сердце.
– значится, не желаете? – заключил Дубин.
– не могу – понуро ответил граф.
– в таком случае я пересмотрю это дело и дам рекомендательное письмо с поправкой на некоторые обстоятельства заменить смертную казнь другим приговором. В этом случае его будет ждать каторга.
– куда его отправят?
– вероятно, в Сибирь.
Игорь Константинович несколько побледнел, но очевидно понимал, что это самое большое, что мог сделать для него полицмейстер.
– Игорь, поймите, иной приговор был бы просто немыслим, он пытался убить Вас. Поверьте мне, если бы не Ваше желание, я первым же делом рекомендовал его на казнь! Он не заслужил ни капли Вашего снисхождения и сочувствия.
Дмитрий Александрович снова вздохнул и присел на софу, призывая камердинера. Полицмейстер просил подать чай, но более в библиотеке разговоров не было.
***
Дело было не сложным, даже в общем-то до глупого прозрачным, но обер-полицмейстер нуждался в независимом свидетеле, и, к его счастью, оным вызвался быть Сергей Дмитриевич Разумовский, с недавних пор сделавшийся близким приятелем Дмитрия Александровича. Ему всего лишь следовало быть при полицмейстере, но не выдавать своего присутствия. Располагая подобным умением, Сергей Дмитриевич с легкостью согласился, и они вдвоем отправились к Игорю Константиновичу домой. «Какая беспрецедентная наглость» – думал обер-полицмейстер – «расхаживать по чужим покоям, не считая их владельца за человека и метя на чужое имущество!» Благо, свои благородные позывы Дмитрий Александрович умел держать при себе, а потому при встрече с господином Смирновым был уравновешен, вежлив и тих. Чего, собственно, нельзя было сказать о самом Юрии Алексеевиче. Тем не менее конвоировать мужчину не составило особого труда, как, впрочем, и вписать в дело показания Сергея Дмитриевича. Дмитрий Александрович прекрасно владел парированием в разговоре и по сему с легкой руки вывел господина Смирнова на чистую воду. И теперь ему оставалось лишь убедиться в причастности Смирнова к делу о серийном поджигателе или отвергнуть возможную связь. Так или иначе, до своей встречи с графом полицмейстер смело полагал, что Юрию Алексеевичу при любом раскладе грозит виселица, но, как оказалось (с подачи графа, разумеется) ошибался. – Дмитрий Александрович, – князь сидел против мужчины в экипаже и задумчиво глядел в окно, – Вам, вероятно, знаком Никита Сергеевич Никифоров? Я наслышан, что Вы с ним в достаточно доверительных отношениях – довольно издалека начал Разумовский. Дмитрий Александрович спокойно взглянул на юношу и кивнул. – мы учились в одном университете, и с тех пор мы давние друзья. Знаете, Ваш вопрос звучит немного подозрительно, будто Вы устраиваете мне допрос – усмехнулся он. – прошу, не обижайтесь! Это лишь профессиональная деформация. Сергей Дмитриевич виновато потупил взор. – простите мне мою небрежность, вероятно, я действительно не так сформулировал мысль, однако разговор бы хотел повести именно в этом русле. Обер-полицмейстер одобрительно наклонил голову и с полным вниманием стал выслушивать князя. – я хотел поведать Вам о недавнем моем диалоге с его сиятельством Волковым, но прежде, чем начну описывать Вам сей занимательный момент, должен предупредить, что Олег Давидович в данном случае выступает как непредвзятый рассказчик, наблюдавший всё действо непосредственно со стороны. Дубин заинтересованно качнул ногой и придвинулся чуть ближе, соглашаясь, конечно, не судить раньше времени и не полемизировать о роли великого князя в данной истории. – также прошу отметить, что ни коим образом не защищаю князя, тем более что защищать его не в чем, а по сему буду предельно откровенен, но выбор – принимать на веру или нет – останется за Вами. – я верю Вам, князь, Вы не похожи на человека, способного к лицемерию – искренне отозвался Дмитрий Александрович. – в таком случае, приступим. Недавним вечером Олег Давидович рассказал мне занятную историю о своем пребывании в Москве. Это было двумя годами ранее на местном приеме у какого-то генерала, прошу простить, не помню его имени, а впрочем, он в этом эпизоде даже не фигурирует. Олег Давидович тогда встретил много знакомых лиц, в том числе Игоря Константиновича, который был почитаем в светских кругах за выслуги своего отца, но отнюдь не гнушался слегка пренебречь своим титулом в карточных играх. Там же ему посчастливилось – хотя я счёл напротив – повстречать графа Никифорова. Полагаю, граф, в полной мере остывший к учебе, сразу после окончания университета принялся довольствоваться светской жизнью, но в не самых приятных её проявлениях. Князь, конечно, познакомился с ним в двух словах, но больше не заговаривал с ним ни разу, однако же наблюдал интереснейшую карточную партию. За столом сидели несколько лиц, но самый разгоряченный сет развернулся между вышеупомянутым графом и, как вы могли догадаться, Игорем Константиновичем Громом. Не могу сказать, что Олег Давидович наблюдал что-то из ряда вон выходящее, что могло бы натолкнуть Вас на какую-нибудь удивительную мысль, однако игра развернулась не шуточная, сопровождаемая баловством крепким алкоголем, которым не скупился проставиться генерал. В итоге Никита Сергеевич проигрался, полагаю, это было ожидаемо, учитывая опыт и умения Игоря Константиновича, который, к тому же, прекрасно анализировал ход игры, в отличие от совершенно уже механического поведения господина Никифорова. Здесь-то и случилось главное: на почве разногласий и необоснованных упреков в шулерстве вспыхнул конфликт, из которого Гром, безусловно, вышел – как из воды – сухим, а Никита Сергеевич затаил на него обиду и многое наговорил вдогонку. Впрочем, Игорь Константинович поступил мудро и не стал упрекать молодого графа, и слава всевышнему, не вызвал его на какую-нибудь дуэль, хотя мог бы, отдавая себе в том отчет. Ведь оскорбили в тот момент не только его, но и его отца, а это уже действительно затронутая честь и запятнанное достоинство. Вы и сами, верно, знаете, каким прекрасным человеком был его сиятельство Гром, и даже мне, признаться, было противно слышать всю ту околесицу, которую нёс Никита Сергеевич, со слов Олега Давидовича. Теперь я понимаю, как был предвзят незаслуженно к Игорю Константиновичу, и очень сожалею. С высоты своего возраста я полагал, что он надменен и груб, но скорее всего просто не знал его. Дмитрий Александрович был озадачен. С одной стороны, он был несказанно рад, что граф так благосклонно отнесся к Никите Сергеевичу в тот вечер, и ничего чрезвычайного не произошло, с другой стороны, был ошарашен поведением своего давнего друга, с третьей стороны, никак не мог понять, чем была вызвана эта ненависть графа Никифорова к роду Грома: в частности, к Игорю Константиновичу и к его отцу; и, наконец, с четвертой стороны, Дмитрий Александрович был растроган тем, как уважительно отнесся к Грому Сергей Дмитриевич. Прежде ему казалось, что у них какое-то взаимное непринятие и что они на дух не могут переносить друг друга, но теперь он осознал, что юный князь всегда с благоговением смотрел на графа, ни разу не попрекнул его ни в чем, – не считая былой растерянности, виной которой послужило поведение самого Грома – и, вероятно, усмотрел в нем хороший пример. «Знал бы Игорь о том благодушии, которое князь проявляет к нему, о том уважении, с каким смотрит не него…» – с нежностью и щемящей тоской в груди думал полицмейстер. – «Как жаль! Бесконечно жаль, что глаза графа заслоняет его предубеждение» Сергей вновь погрузился в молчание и задумчиво рассматривал мелькающие в окнах дома. – спасибо, князь… – негромко, но с искренним чувством ответил Дубин. – я многое открыл для себя вопреки вашим убеждениям о малой содержательности этой истории, и, признаться, я безумно рад, что Вы не считаете графа – Игоря Константиновича – поправился полицмейстер. – своим врагом. – что вы! – вдруг смутился Разумовский. – как я могу… Не знаю, отчего граф имеет недоверие ко мне и к князю Волкову, однако ни в чем не считаю нужным винить его. К тому же, Олег Давидович очень вежливо и почтительно отзывается о нем, какое бы впечатление не производил на первый взгляд. Отчего-то Дмитрий Александрович был уверен в искренности этих слов, и на самом деле они были правдой.***
К вечеру новость об аресте Юрия Алексеевича сошла на нет, и Игорь Константинович в новом духе принялся встречать Дмитрия Александровича, вернувшегося с так называемого заседания. – я сумел добиться смягчения меры наказания, будьте покойны, граф – мягко усаживаясь в кресло произнес полицмейстер. – спасибо, Дима… – Игорь Константинович с великим счастьем пожал собеседнику руку. –понимаешь ли, каждому воздаётся по совести, но я не желаю прожить свою жизнь с таким грехом за спиной. Пусть не моими руками вершился бы суд, но я был к нему причастен, и именно по моей воле человека лишили бы жизни, а значит, грань между виновным и невиновным легко стирается. И чем же я лучше убийцы, если в ответ убиваю его? Дмитрий Александрович немного подумал, но не нашел ответа. Ему по-прежнему казалось немыслимым, безосновательным и всё-таки неверным это странное решение, он искренне не понимал, почему граф рассуждает подобным образом. Ведь ежели человек убил другого человека – разве он не заслуживает той же участи? И почему он вообще решил, что имеет право на убийство? Но развивать из этой мрачной темы дальнейший диалог Дмитрий Александрович не стал. – как Ваше здоровье теперь? – после паузы участливо осведомился Дубин. – спасибо, друг мой, значительно лучше. Значительно лучше… – повторился Гром и сел подле полицмейстера у камина.
