А было так красиво

«Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно»

Ф.М. Достоевский «Преступление и наказание»

«Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо»

Ф.М. Достоевский «Бесы»

В сущности, Дмитрий Александрович был прав, и прав он был в том, что никогда за подъемом духа, достигающим в определенной точке своего пика, не следует ничего хорошего. Впрочем, об этом проницательном, можно сказать, пророческом видении он не имел ни малейшего понятия, точнее не предполагал того, насколько оно правдиво, несмотря на возможное сопоставление с различными явлениями, такими как обвал экономики, революция и кризис. Стоило сделать вывод, что из всего чрезмерно хорошего всегда проистекает нечто плохое и пагубное. В этом же случае, ждать приходилось самого худшего. Но Дмитрий Александрович, нынче не подозревающий ничего особенного, был вполне спокоен и благосклонен к сегодняшнему дню. После завтрака они с Игорем Константиновичем отправились совершить небольшой променад по приусадебной территории, граф восхищался изяществом и красотой здешних мест, а обер-полицмейстер обдумывал услышанное вчера откровение и поочередно выстраивал возможную цепочку для разговора.         – Игорь Константинович, могу я задать Вам один вопрос? – неспешно начал Дубин. Граф обернулся к мужчине и задумчиво оглядел его лицо, а затем одобрительно кивнул, благодушно улыбаясь, однако Дмитрий Александрович, не обделенный некоторой способностью к дедукции, уловил в его лице ту эмоцию, которая по обыкновению появляется на лице человека, старающегося настроиться на очень серьезный разговор, которого, между тем, совершенно не желает.        – не подумайте, как вчера не будет – заведомо опередил ход мыслей графа полицмейстер.        – прошу меня простить, наверное, я слишком предсказуем для Вас, Дима, и Вы читаете меня, как открытую книгу – с видимой неловкостью заметил Гром.         – ни в коем случае! Игорь Константинович, напротив, чтобы читать Вас, как открытую книгу, мне нужно прочесть сотни других экземпляров, поскольку Вы – чрезвычайно любопытный, но, безусловно, непонятный экспонат. А впрочем, надеюсь, что Вы не напрашивались таким образом на комплименты! – отшутился Дмитрий Александрович и легким движением похлопал графа по плечу.  Граф, как показалось в первые секунды, зарделся, отчего в обер-полицмейстере невольно проснулось волнение по поводу его здоровья. Но когда Дмитрий Александрович осознал истинный смысл его реакции, то сам невольно смутился и отвёл взгляд.         – право, Вы раз за разом удивляете меня, граф… – тихо отозвался полицмейстер. Игорь Константинович опустил глаза и принялся слушать Дубина, окончательно решаясь отмалчиваться, чтобы не нести какой-нибудь в своем роде чуши.        – однако, опережая события должен признаться, что разговор может не оправдать Ваших ожиданий, поскольку речь в данном случае пойдет о Сергее Разумовском.  Гром, слегка нахмурившись, покосился в сторону, желая уйти от, вероятно, неприятного диалога, но деваться было некуда.        – внимаю – с долей скептицизма отозвался граф.        – ну вот! Я так и полагал, что, услышав это имя, Вы сделаетесь мрачнее тучи, а между тем у меня к Вам только хорошие новости, хотя Ваша реакция заставляет меня усомниться в этом. Сергей Дмитриевич… Отчего Вы к нему так строги?  Игорь Константинович задумчиво отёр шею платком и взглянул в пасмурное небо, стараясь уловить в нём малейшую подсказку, ключик к безупречному выходу из данной ситуации. – я не могу Вам сказать.       – не можете или не хотите, граф? – спросил обер-полицмейстер, впрочем, не дожидаясь ответа, оставляя вопрос собственно риторическим, нацеленным на внутренние умозаключения графа. – не трудитесь искать ответа, я давно понял, что движет Вами в отношении этого юноши. Но Гром вдруг его перебил:        – вздор! Я не движусь к нему ни в каком отношении и ни в каком направлении, мне этот, как Вы сказали, юноша совершенно не интересен!  Дмитрий Александрович, ожидая сперва другой реакции, слегка опешил, но затем с трудом смог удержаться от смеха, разве что как-то глуповато улыбаясь.        – Игорь, Вы неправильно меня поняли, и я верю, что движетесь Вы в отношении кого-то другого, как Вы выразились, даже смею предположить, что в сторону Юлии. Я Вам вот о чём: Сергей Дмитриевич, которого Вы склонны подозревать, уж простите за нескромность высказываний, во всех смертных грехах, абсолютно искренно и добродушно отзывается о Вас при каждой нашей встрече. Гром, не сдержавшись, с едва уловимой грубостью выпалил:        – при каждой Вашей встрече? И как часто Вы встречаетесь? Впрочем, это вовсе не моё дело, не смею лезть к Вам со своей дурной привычкой! Улыбка сошла с лица обер-полицмейстера, и лицо его приобрело вид беспокойный.        – Игорь Константинович, простите, но я не понимаю Вашего негодования… Не могу сказать, что мы с Сергеем Дмитриевичем стали безусловно близки, но с недавних пор довольно тесно общаемся. И Вы вполне имеете право интересоваться моей жизнью, поскольку я считаю Вас своим близким другом… – Дубин на мгновение засомневался в своём высказывании и в целом в восприятии этого мира, ведь вдруг граф и вовсе не считает их кем-то около похожими на друзей.       – близким другом, говорите… знаете, Дмитрий Александрович, я долго терпел, но с некоторых пор это стало просто невыносимым… – вздохнул Гром. – более мы не можем оставаться друзьями.        – граф… Если я обидел Вас чем-то, то прошу меня простить, но почему же Вы так внезапно отказываетесь от нашей дружбы? Я понимаю, что был груб с Вами первое время, не мог довериться и даже уличал в каких-то деяниях, и я искренне сожалею об этом! Но Игорь Константинович, разве Вы не способны простить мне мою наивную глупость и быть мне добрым приятелем? – полицмейстер остановился и вдруг ощутил, как безвольно немеют его конечности.        – я не достоин быть ни другом Вашим, ни приятелем. И Вы, конечно, правы: Сергей Дмитриевич – прекрасный молодой человек, у которого мне стоило бы поучиться многому. Знаете, я всего лишь завидую ему, и эта чёрная зависть отравляет мне жизнь.        – завидуете? Но чему же? – Дмитрий Александрович действительно был поражён.        – у Разумовского есть всё то, чего лишён я: любящая семья, отцовская фигура, – пусть ныне в лице их благородия Волкова, контр-адмирал Разумовский с тем же успехом слыл примером настоящего любящего отца, – и даже, я буду в этом тривиален, любовь, которой князь не стыдится и не стремится скрыть.        – Сергей Дмитриевич влюблён? – с неподдельным удивлением воскликнул полицмейстер.       – эх, Дмитрий Александрович, как же мила Ваша чистая, наивная простота! – печально изрёк Гром, и Дубин оступился.        – но граф… Ваш почтенный отец, разве не был он тем примером, который Вы сумели рассмотреть в упомянутых ныне джентльменах?         – был. Впрочем, не так уж долго…  Дмитрий Александрович осёкся, чувствуя себя ужасным подлецом, заведшим разговор абсолютно напрасный, немыслимый.         – и тем более я завидую Сергею Дмитриевичу в его умении обращать к себе людей, его неподдельная, искренняя натура всегда была недостижимым для меня постулатом. Граф сел на скамью, расчерчивая ногой грязный снег.        – простите меня, Игорь… за всё простите, я зря завёл этот разговор… – вполголоса произнес Дубин, уныло обрушившись с краю.  Несколько минут оба хранили молчание: граф, верно, тосковал о минувшем детстве, а обер-полицмейстер жалел, жалел о причиненной Игорю боли. Он долго набирался духа, чтобы посметь хотя бы взглянуть в сторону графа, а затем, исполнившись смелости, протянул руку, коснулся его ладони и сжал её в своих холодных бледных пальцах. Гром не возражал, он поднял взгляд и устремил его на полицмейстера, ничего не спрашивая и ни о чем не ведая.        – я знаю, что, возможно, многое беру на себя, но сейчас у тебя есть я, Игорь… Эти слова были последним и самым памятным моментом в жизни графа. Вечером того же дня его смертельно ранил некто, скрывающийся под маской Чумного доктора. Дмитрию Александровичу удалось задержать преступника, его личность была установлена. Злосчастным поджигателем оказался Евгений Борисович Стрелков – кровный отец Никиты Сергеевича Никифорова. Совершенное преступление мотивировал ненавистью и жаждой мести, обусловленными прениями с давно почившим графом – Константином Игоревичем Громом; собственного сына объявил к делу не причастным. В двадцать часов по московскому времени была констатирована смерть Игоря Грома.  Евгений Борисович Стрелков решением суда был приговорён к смертной казни.