лезвие под языком

Расквартировавшись в трущобах, отряд переодевается, один вылезает к местным лавочникам — запретили всем вместе идти в бар, слишком много внимания привлекут широкоплечие, спортивного вида молодые люди; Олег остается в комнате, ходит по ней с пепельницей в ладони, курит. В штабе все уже решили и осмотрели за них, но он проверяет расположение окон, выглядывает за дверь, выбирает себе раскладушку в углу, а потом идет в душ — наконец-то Вадик свалил, оставив лужи на полу, русалка хренова. К вечеру они все пьют. Льда, конечно, нет, да и холодильник едва справляется с тем, чтобы выжить в местной жаре, не то что остудить продукты, и виски неизвестного происхождения в стакане теплый, гадостный, но разбавлять местным аналогом колы его еще хуже, а купить яблочный сок никто не догадался. Олег пьет и помалкивает, в разговоре участвовать нет никакого желания, улыбаться тупым анекдотам и историям, кто как с кем поебался, тем более. Он пьет, чтобы напиться. Чтобы заснуть крепко и наглухо, без сновидений, без мыслей, от которых ворочаешься на раскаленной простыне. Иногда еще бывает так: ночью остаешься на стреме, и спать тогда нельзя, и выматываешься так, что в отсыпной уже ничего не снится, даже если чистым лег, такая усталость сильная. Но в день переброски, когда они отдохнули в самолете, когда на внедорожнике добрались до точки, — в такие дни обязательно сны и воспоминания преследовать будут. Они всегда разные, но в то же время — одни и те же. Во снах он может быть еще мальчишкой, стройным, как березка, юношей, или уже резким молодым человеком; он может быть с длинными, а порой короткими волосами, с этой дурацкой стрижкой с выбритым виском; он может быть разным, но неизменно — он. Улыбается, садится на бедра, прикусывает губу. Водит ладонями по груди, по животу, устраивается удобнее, и внизу все тяжелеет. Олег пьет. Потом, когда мутит уже от дешевого алкоголя, от тяжелого табачного дыма, повисшего над головами, бредет к окну, приоткрывает створку и дышит. — Поварешкин, — окликает Вадик. — Закрывай, хочешь с гнусом спать? Олег подчиняется. Да, лучше в духоте и смраде, чем с полчищами насекомых. Он прислоняется лбом к стеклу. Не знает, сколько времени так проводит, может, даже засыпает стоя ненадолго; но когда оборачивается, парни уже собирают карты в колоду, складывают стаканы в раковину, Вадик, морщась, вытряхивает пепельницу в ведро. У, сука, правильный какой, не курит и почти не пьет… Олег перемещается от окна в ванную, из ванной сразу рушится на кровать лицом в подушку, даже не сняв штанов. Сегодня ничего не будет сниться. Сегодня он ни о чем не будет думать. В чистом сознании всегда донимают эти сладкие кошмары, единственное спасение от них — напиться до беспамятства. Олегу страшно хочется воды, но сил подниматься с постели нет. Он засыпает за три вдоха. Засыпает — и на плечи ложатся ладони, загривок щекочут длинные волосы. Приятная тяжесть пониже поясницы — да почему ты все время садишься на меня, ведь не любил ты так, пока вместе были, чаще подставлял спину, хотел сзади, чтобы я обнял тебя, входя поглубже… Ты же любил, чтобы я лежал на боку, а ты брал меня, кусая ухо, запуская в него язык, смыкая зубы на шее, но все равно подчинялся, если вывернуть к тебе шею, если коснуться губ твоих сладких… Олег знает, что это сон. Знает, что память его обманывает. И все равно купается в неге, потирается членом о пружинящую раскладушку, даже ноги будто раздвигает — ч-черт, Серый, хватит прелюдий, давай уже… Ничего не происходит. Сопят и похрапывают наемники, за окном рычит, наматывая круги по узким темным улицам, скутер. Сон, светлый, нежный, стирается, остается только дыра в груди. Олег вытирает испарину со лба уголком простыни. Старается встать тихо, но скрипят пружины, и Вадик, конечно же, мгновенно просыпается, хрипло спрашивает: — Куда намылился? — Подрочить, — огрызается Олег. Не видит, но догадывается, что Вадик ухмыляется. Олег запирается в ванной, снимает брюки, скручивает улиткой ремень. Садится на закрытую крышку унитаза. Стоит ведь. Всегда от этих снов встает. Может, это недотрах банальный. Может, надо с кем-то поебаться. Он вспоминает проституток, которые обхаживали их три месяца назад — не за бесплатно, конечно, — но ни с одной из них он не уединился, только скривил презрительную морду, когда его позвали поучаствовать в тимбилдинге — кто это слово-то выдумать ухитрился?.. Они пахли потом. Даже духи не могли перебить запах. И он понимал, умом понимал: Серый порой еще сильнее горчил, после тренировок они, насквозь мокрые, самозабвенно целовались, Олег проводил языком по его шее, слизывая тонкую пленку, и ему нравилось, до безумия нравилось, какой он на вкус, как он пахнет. А сердцем чувствовал — нет, все вокруг воняли и смердели, все, кроме Серого. И с кем он сейчас? Кто знает. Олег удалил профиль из “Вместе”, а больше неоткуда выведать, как именно прожигает жизнь Сергей Разумовский. Так проще: отрезать сразу, чем отпиливать по кусочкам. Иногда думает: а может, создать фейковую страницу, посмотреть, чем он живет, с кем он путается, кого он любит… Олег усмехается: как будто Серый умеет любить. Никого, кроме себя. Никогда. Но он так нежно смотрел в глаза, когда они занимались этим лицом к лицу. Он так целовал, как никто в жизни не поцелует. Он скучал, он писал смски, он обнимал каждый раз, словно в последний. Может, не стоило врать ему в попытке оградить — зачем ему знать, что их подняли вовсе не на учения, а стягивают к границам? Зачем ему говорить, что сборы не тренировочные, а надо сдать паспорт и улететь в горячую точку? Стоило бы рассказывать обо всем, о каждом случае, когда они на волосок были, когда просто проторчали в пустыне, и ничего не произошло, когда по голой спине работал иглой татуировщик, потому что Олег влюбился в идею измазать кожу краской, а эскиз постеснялся показать, ведь Серый точно раскритиковал бы. Может, тогда бы он не выгнал. Не высказал все, что думает, что годами пряталось за его притворными, приторными словами. Олег не знает, кто сломал все, что между ними было. Оба руку приложили, наверное. Он думает об этом так долго, что член опадает. Только сны ведь все равно придут — слишком спокойная обстановка, они обязательно подкараулят. И он вспоминает, как Серый оставлял синяки на шее и ключицах, как громко стонал, как просил обнять крепче. Как мягко обходился, когда был сверху. Олег вспоминает мельчайшие детали, каждую веснушку на его белых плечах, и ненадолго забывается.