Цветут цветы – к несчастью

      Шэнь Цинцю может гордиться собой по праву за свое самообладание и умение реагировать молниеносно: она не ожидала, что Лю Цингэ посреди битвы вдруг без всякого предупреждения или видимой причины пошатнется.       Поющий песню войны и смерти сильный и уверенный было росчерк Чэнлуаня прорезает не грудь, а лишь «плечо» монстра. Запястье Лю Цингэ дергается, а сама она слабо, но чертовски судьбоносно сводит и сутулит плечи, будто удерживает себя от того, чтобы не согнуться.       Это доля мгновения.       Острый цепкий взгляд зеленых, как стекло, глаз, чтобы оценить ситуацию. Скользящее движение руки, выбрасывающее «веер» тонких, очень острых лезвий из закрома в рукаве, которые безошибочно попадают в слабые точки твари — суставы. Шэнь Цинцю успела выявить это ранее, и Лю Цингэ тоже должна была обратить внимание (они не в первый раз столкнулись с этой тварью, Шэнь Цинцю уже бросала «подсказку» небрежно вслух), хотя грубая дикарка и предпочла рубить тяжелой силой напрямую.       …и острый душистый запах амариллисов, который внезапно доносит порыв ветра, когда тварь рассеивается.       Первую мысль, которая всплывает в голове — Шэнь Цинцю отбрасывает без раздумий.       Следуя второй мысли, она без церемоний опускается на землю и принимается разрывать остатки могилы. Земля под ногтями влажная и холодная. Лопата ранее уже дошла до крышки гроба, пытаться дальше не испачкать руки — непозволительная трата времени.       Растворившаяся было тварь вновь сгущается на прежнем месте. В вечерних сумерках по деревенскому кладбищу разлетается заунывный вой.       — Придержи ее, черт возьми!       Что за напасть. Если бы кое-кто с самого начала миссии не упрямился, споря с ее «дикими невозможными идеями», то они могли бы разделаться с ней еще вчера. Или пару дней назад. И тогда Шэнь Цинцю не пришлось бы вновь спасать жизнь этой тупицы, у которой кроме битв в голове ничего нет. Чтобы теперь что, та вновь обвинила ее в попытке покушения?       Ногти, наконец, скребут по дереву и обнажают набухший, но, к счастью, не развалившийся на гнилые ошметки дуб. Хотя, если бы гроб оказался сломан, было бы проще: не пришлось бы снимать всю крышку.       А под ней оказывается… да, именно то, чего Шэнь Цинцю ожидала.       Ветер вновь доносит сладкий запах цветов…       Краем глаза замечает поодаль вспышку металла, и туманные когти встречают лезвие с противным лязгом. Защитная стойка Богини Войны крепкая, как стена. Чтобы Шэнь Цинцю могла сосредоточиться на своей задаче. Зверюга все-таки оправдывает то и дело сыплющиеся в ее сторону хвальбы о ее стойкости и силе воли. Берет себя в руки и делает именно то, что просит «презренная шицзе». Надо же.       Когда темная тварь в виде гигантской кошки с переломанными конечностями, будто сотканная из теней и поглощающая вечерние сумерки, предпринимает вторую попытку прорваться, Шэнь Цинцю поджигает свою ци, и маленькая соломенная куколка в ее ладони сгорает. И кошка растворяется без следа. В этот раз окончательно.       — Я была права, — Шэнь Цинцю не пытается не быть самодовольной. — В земле — гроб, а в гробу — «кости». И маленький презент от наших темных культистов. «Никто в здравом уме никогда не станет экспериментировать с трупами», да, шимэй? — передразнивает ранее услышанное от госпожи Байчжань, Лю Цингэ смотрела на нее тогда так, будто только Шэнь Цинцю могла прийти в голову столь гнусная идея. — Шимэй либо слишком наивна, либо слишком тупа.       «Или слишком благородна. Хотя скорее все три причины вместе, и особенно второе», — Шэнь Цинцю трудно удержаться, чтобы не закатить глаза в раздражении. Поэтому она морщится, отрясая руки (хорошо, что этот скрежещущий вой, наконец-то, прекратился, после этой миссии Шэнь Цинцю никогда не заведет кошку), но могильная земля очень жирная и липкая, въедается в малейшую неровность кожи и уже забилась под ногти.       — Шэнь Цинцю, ты!.. — грубый голос зверюги прерывается еще одним шумным пораженным вздохом.       На самом деле чистота рук позволяет отвлечься от насущной проблемы, которая никуда не делась. И этот вздох напоминает о ней, как ничто иное.       Шэнь Цинцю не хочет иметь с ней дело, но кому-то ведь придется?       Пусть зверюга смогла взять себя в руки во время боя — сейчас тем более очевидно, что она не в порядке. Когда прислоняется спиной к валуну, одна рука держится за воткнутый в землю Чэнлуань, вторая — рефлекторно опускается на правое бедро и сильно сжимает. Собирает ткань штанов складками.       Шэнь Цинцю хотела бы, чтобы это в самом деле оказалась травма колена, например.       Молниеносно в зеленом вихре развевающихся одежд — кажется, за последний шичэн она бьет все рекорды по скорости реакции — она оказывается возле женщины и хватает ее за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. И вынуждая вздрогнуть, потому что та наоборот заметно потеряла в реакции.       В любой другой ситуации это достижение стало бы предметом внутреннего ликования Шэнь Цинцю, но сейчас…       Пальцы слегка потирают теплую гладкую кожу под хваткой.       Очевидные признаки: расширенные зрачки, едва различимо пульсирующие в такт с сердцебиением, которое Шэнь Цинцю слышит как свое сейчас, и незначительно возросшая по сравнению с нормальной температура тела (Шэнь Цинцю отдергивает руку быстрее, чем Лю Цингэ успевает взбелениться, но кончики пальцев сразу не остывают).       — Шэнь Цинцю, что ты делаешь?!       Можно было бы предположить, что это яд или афродизиак. Видят боги, последнего добра хватает в их мире почти под каждым кустом, а первому после всей этой истории с соломенной куколкой внутри могилы отца старосты деревни, которую им упорно пытались помешать найти, Шэнь Цинцю, честно, не удивилась бы.       Да даже банальная простуда… Шэнь Цинцю посмеялась бы от души, заболей Богиня Войны Байчжань простудой.       Но амариллисы пахнут сильно и гордо, как им и положено. В пропитанном легкой влажностью сером с багровыми подтеками заката воздухе, здесь — посреди кладбища, — они перебивают даже запах свежей земли. Такой волнующе-навязчивый аромат, из-за которого на пике Цинцзин их нет. Как и лилий, как и прочих цветов, которые не дают спать.       И сейчас, подышав этим запахом всего ничего, она лишь убеждается, что была права.       — Шимэй — цветочная дева, — выражение зеленых глаз пустое и нечитаемое, — кто бы мог подумать?