Цветут цветы – к несчастью

      Если бы Шэнь Цинцю имела право голоса в полной мере, то она предпочла бы оттащить Лю Цингэ в бордель. Цзецзе в Красном павильоне, который она навещает у подножия Цанцюн, смогли бы позаботиться о чужом неудобном цветении. С этими их мягкими «гнездами» из одеял и подушек, легкими закусками и напитками, ванной, благовониями и конфиденциальностью. Если бы Лю шимэй не пожелала иного (хотя эта мысль вызывает у Шэнь Цинцю дискомфорт по причинам, которые слишком глупы, но она не может полностью избавиться от своих неудобных чувств). А потом Лю Цингэ можно было бы и отправить на Цяньцао (проконтролировать, чтобы эта идиотская женщина действительно добралась до хозяина пика).       Это избавило бы Шэнь Цинцю от многих проблем.       Но — далеко.       Когда они вдвоем все-таки добираются до гостиницы и удачно минуют попытку окликнуть их хозяином заведения и любопытные взгляды местных завсегдатаев — к счастью, они больше заняты выпивкой в своих стаканах, — поднимаясь к комнатам, в чужих волосах отчетливо проглядывает… белый.       Белые амариллисы.       Еще один повод похвалить предусмотрительность Шэнь Цинцю: перед уходом она заранее приказала натаскать воды в бочку и оставить так.       Из минусов: ей приходится отвести шимэй в свою комнату.       На самом деле особой разницы нет. В такой глухой деревне наличие гостиницы — уже чудо. Даже если та больше выступает в качестве паба по вечерам для местных пьяниц, а гостевых комнат на втором этаже — всего три. Две из которых и занимают заклинательницы из школы Цанцюн уже неделю.       В этих местах очень редко появляются гости.       К счастью, клопы — тоже обходят стороной.       В комнате Шэнь Цинцю не оставлено ничего из ее вещей, поэтому она не чувствует такого уж вмешательства в свое личное пространство.       Первым делом, когда закрывается дверь, она наклеивает на нее заглушающий талисман. Еще три таких — на оставшиеся стены. Прежде чем рукой собрать в воздухе печать и замкнуть талисманы в сплошной барьер. Он призван не пропускать ни звуки, ни запахи за пределы комнаты. Потом она достает из мешочка цянькунь камень с нагревающими чарами, качает в ладони, заряжая небольшим количеством ци, и опускает в холодную воду в деревянной бочке.       Опускает руку, ощущая, как вода постепенно теплеет — на коже ощущается как блаженство после липкого душного воздуха болот, — прежде чем удовлетворенно отстраниться.       — Готово.       Особенно приятно, потому что это правая рука, духовные вены которой все еще слабо жжет, вопреки распространенному заблуждению, не все совершенствующиеся способны влиять на температуру окружающей среды своей ци, это не то же самое, что регулировать собственное тело.       — Хах… — Лю Цингэ, наконец, привлекает внимание хриплым проглоченным звуком в горле.       Оказывается, все это время зверюга стояла в стороне, оперевшись неловко рукой о стол и глядя на свою ладонь, сжимающую край. Не удосужившись даже начать раздеваться.       Она странно бледная и лихорадочная одновременно. После их «стычки» на берегу пруда они дошли до деревни практически молча, перекидываясь лишь одним-двумя словами, которые не имели смысла и потому Шэнь Цинцю не запомнились.       Но за это время Лю Цингэ заметно стало хуже.       — Лю шимэй требуется особое приглашение?       Вернувшись к входной двери и немного подумав, Шэнь Цинцю крепит на нее еще и талисман, рассеивающий внимание. Теперь любой, кто подойдет близко к комнате, ощутит, что в этой части гостиницы нет ничего интересного. Ментальные манипуляции с ци — тоже не специфика Цинцзин, этот талисман из «коллекции», полученной лично от Юэ Цинъюаня. Пик дипломатии никогда бы не поднялся высоко, если бы не обладал средствами для шпионажа, скрытности и запудривания мозгов.       Тяжелый неприятный характер Шэнь Цинцю на самом деле — тень, чтобы доброжелательная улыбка лидера секты казалась еще более располагающей к доверию.       Не то чтобы кто-то это оценил до сих пор.       — Вода уже нагрелась — раздевайся, — даже после повторного оклика хозяйка пика Байчжань не сдвигается с места, только пальцы на краю стола сжимаются крепче.       Бросив на нее более пристальный взгляд, Шэнь Цинцю тем не менее воздерживается от колкости на языке. Чужой хвост растрепался, с концов все еще капает вода, а пряди прилипли к коже. И одежда едва-едва подсохшая, с зеленоватыми разводами от ила и тины.       Запах затхлости не перебивает цветочный аромат, но добавляет к нему неприятную для чувствительного носа совершенствующегося нотку.       Шэнь Цинцю находит в своем сердце немного мягкости, пусть они и не ладят.       Она щелкает языком и со вздохом тянет другую женщину за рукав, одновременно второй рукой залезая в еще один мешочек цянькунь, в этот раз спрятанный на поясе под верхним одеянием.       — Так и быть, я помогу шимэй, — у Шэнь Цинцю всегда с собой запас самых необходимых лечебных вещей, пальцы перебирают бумажные конвертики с порошками от мигрени, с таблетками для подавления ци, для генерирования ци, для ускорения регенерации, обеззараживающие мази, настойки от переохлаждения, бинты, иглы и нитки, флакончики с аромаслами…       Удар. По коже разносится резкая жгучая боль.       Шэнь Цинцю отступает на шаг и прижимает к груди ладонь с нечитаемым взглядом.       — Шимэй, наконец, пришла в себя?       — Не трогай меня! — Лю Цингэ останавливается напротив нее, натягивая сползший рукав ханьфу обратно, приглушенный свет свечей отражается от ее наручей и в гневно сузившихся глазах, в которых зрачок мгновением ранее почти затопил радужку. Светло-серую, как грозовое небо. Сейчас они будто пульсируют и смотрят на Шэнь Цинцю лихорадочно-подавленно.       От рукава, за который, не глядя, тянула Шэнь Цинцю, взгляд переводится на нее саму, и обратно. Испуг. Гнев. Какое-то бессмысленное, непонимающее выражение. Разум Лю Цингэ мог на мгновение помутиться, Шэнь Цинцю это допускает. Но то, что другая подумала о ней в это мгновение… отвращает до тошноты.       Во рту собирается едкий привкус, когда Шэнь Цинцю вновь находит в себе слова (в животе вспыхивает фантомное чувство, будто руки вновь касаются ее, будто она сама вновь режет себя):       — Лю шимэй не стоит беспокоиться за свое благочестие, — уголок губ дергается, а потом еще больше, когда Лю Цингэ, кажется, порывается отрицать обвинение со смятенным выражением лица, превращается в полноценную улыбку, «веселую» и «снисходительную». — Хотя эта шицзе славится своим развращенным нравом, она очевидно предпочитает компанию опытных шлюх. Шимэй не в ее вкусе.       Слова ядовитые и мерзкие, будто грязь оседают на языке и зубах.       Но они подходят, разве нет?       Кожа на ладони слабо пульсирует в месте, где ее хлестко ударили, стремясь убрать от себя подальше.       Удивительное лицемерие. Известное на всю Поднебесную излюбленное развлечение дочерей дворянских родов — коротать досуг в домах весны с женщинами, и это считается «простительным легкомыслием юности». В Императорском городе даже есть эксклюзивные публичные дома только для их «баловства». Но вот есть Шэнь Цинцю, «праведная совершенствующаяся», которая никогда не говорила, что совершенствуется по пути отказа от телесных удовольствий, но ее осуждают собственные боевые братья и сестры, хотя и активно верят, что она испорченная аристократка.       Вот она решила помочь, и что первое пришло в голову благородной и образцовой деве Лю в ответ, которая, как никто, не дает Шэнь Цинцю забыть о ее «недостойном посещении публичных домов»? Что хозяйка Цинцзин собирается раздеть ее и воспользоваться? Такое ведь уже было — непонимание. С этим же самым человеком.       Шэнь Цинцю все-таки достает из мешочка цянькунь то, что искала.       Лицо Лю Цингэ на удивление приобретает виноватый вид, хотя и напополам с упрямым выражением, когда поднимает мятежную глупо-красивую голову и распрямляет плечи.       — Это не… Я не имела это в виду, — она кусает нижнюю губу, и это привлекает взгляд, Шэнь Цинцю никогда не замечала за другой такой нервной привычки. — Просто ты известна.       Богиня Войны Байчжань и ее известное красноречие.       — Чем? Что насилую девушек, шимэй? — громкий смешок, Шэнь Цинцю улыбается с зубами, ее голова легкомысленная, а собственный голос звучит будто через толщу воды, тонкая рука с бледными пальцами со стуком опускается на стол под чужим пристальным, но расфокусированным взглядом и оставляет маленький флакончик с жидкостью. — Это смесь масел: тимьян, розмарин и черный перец. Поможет от спазмов мышц и снять боль в суставах. Шимэй наверняка уже ощущает напряжение в теле.       Вероятнее всего в нижней части тела: в ногах и в животе. Хотя некоторые цветочные девы больше жалуются на давление в груди, будто их диафрагма не может расправиться на полную. Еще возможны боль в висках и чувствительность кожи головы.       Использовать масло для ухода за волосами после купания тоже можно, но тут Шэнь Цинцю уже не помощник. Лю Цингэ довольно доходчиво показала, насколько ей нужна помощь.       В серых глазах в самом деле отражается стыд:       — Прости. Мой разум помутился. Я действовала необдуманно.       — Слишком часто, чтобы это не производило впечатление плохой привычки, — Шэнь Цинцю щелкает запястьем, чтобы открыть веер, но пластины заедают на полпути, вид изысканной бумаги, промокшей и забившейся илом, вызывает апатию. — Но извинения шимэй звучат приятно. Шимэй стоит практиковать их чаще, чтобы у нее лучше получалось. Еще раз для этого мастера?       — Ты..! — Лю Цингэ ожидаемо ощетинивается, как спровоцированная кошка, теперь выглядя больше обиженной, чем виноватой, такая предсказуемая. — Я ведь уже извинилась. Чего еще ты хочешь?       — Лю шимэй ждет, что я все же помогу ей с купанием? — Шэнь Цинцю приподнимает брови.       Чужая неловкость говорит ей все, что нужно знать, как и то, что Лю Цингэ сама не совсем понимает, с чего вдруг ей так сдалось предложение Шэнь Цинцю о помощи. Высокая температура вызывает дезориентацию. На лбу Лю Цингэ отчетливо проступила испарина, а дыхание уже довольно продолжительное время звучит частым и неглубоким, выдыхаемым через рот, что не очень эффективно.       — Ты сказала, что поможешь, — запах амариллисов кружит в воздухе и постепенно заполняет комнату.       — И шимэй ошиблась в том, какую помощь готова оказать эта наставница, — к сожалению, веер в данный момент бесполезен, поэтому лицо само застывает в ровной и равнодушной маске.       Шэнь Цинцю старается все же использовать «прикрытие», чтобы не забывать, как проявлять эмоции. Голос одной из ее цзецзе всегда звучит в такие моменты в ее ушах: «Улыбка А-Цзю такая красивая. Мир многое потеряет, если никогда больше ее не увидит. Мы, может, и ничтожная часть мира, но тоже хотели бы видеть А-Цзю счастливой».       Ценность преданности обитательниц домов весны и цветов Шэнь Цинцю поняла во время одной из миссий, когда бывший лорд пика Цинцзин еще не сделал ее своей преемницей. После тот знал правду и, наверное, единственный понимал ее без вопросов.       Первая же самостоятельная миссия закончилась сокрушительным провалом. О, Шэнь Цзю нашла то, за чем ее послал шицзунь, но это едва не стоило ей жизни. Разница в опыте и отчаянная нехватка навыков бросились в глаза, как ничто иное. Она была самонадеянной.       Тогда она вернулась к подножию Тяньгун, но отказалась подниматься наверх. Мысль о том, что на Цяньцао с такими ранами ее скорее всего отправят к хозяину пика или к его главному ученику — вызывала такую нестерпимую тошноту, что ее в самом деле вывернуло наизнанку. В маленьком городке под опекой Цанцюн самым умелым лекарем тоже слыл мужчина.       Она ввалилась в Красный павильон.       Заплатила за комнату, и чтобы ей приготовили ванну. Она не ждала от женщин там помощи, что ей помогут выкупаться и сшить раны на спине. Толкнут деревянную дощечку между зубов, чтобы не прикусила язык, а потом напоят слегка лимонной водой, которая единственная сможет хорошо задержаться в желудке.       Конфиденциальности она тоже не ждала (она прекрасно знала, что женщины в публичных домах — очень весомая сила в мельнице слухов), она просто отчаянно не хотела, чтобы ее трогал мужчина. Ее голова мутилась, а температура поднялась. Она даже не волновалась о том, что именно могут понять о ней женщины, когда она окажется без одежды (на самом деле больше, что рабское клеймо), и разболтать при желании.       Но они ничего не рассказали.       Даже когда были возмущены слухами о ее распущенности, но Шэнь Цзю просто не хотела оправдываться.       — Дева Лю благородная и честная, но вот посмотрите на нее, даже она в первую очередь видит в куртизанках теплое тело для удовлетворения сексуальных потребностей, — мгновенное возмущение, даже выступившее краской на лице, Шэнь Цинцю прерывает нетерпимым взмахом руки, она защелкивает веер и возвращает на пояс, прежде чем выпрямиться и отряхнуть рукава, хватит, с нее достаточно здесь. — Может, шимэй стоит самой подумать о своей праведности, и такая ли уж она благородная. Нет, эта шицзе отправится отдыхать. Уверена, шимэй отлично справится с купанием и всем, что нужно сделать для ее цветения.       Лю Цингэ странно тихая и опустившая голову.       — Что сделать?.. — плоский тон.       — Очевидно, что то, чего цветение требует от нее? — Шэнь Цинцю насмешливо вновь щелкает языком, разворачиваясь на месте и оставляя «собеседницу», согревающий камень уже должен был выдохнуться, зверь может сама активировать его вновь, если захочет. — Шимэй ведь знакома с полировкой зеркал? — Шэнь Цинцю красноречиво крутит запястьем, а серые глаза сперва непонимающе щурятся, а потом распахиваются, и лицо Богини Войны становится еще более красным. — Этого Лю шимэй хватит. Все, как она привыкла. Ничего сверхъестественного.       Нотка веселья все-таки пробивается в ее голосе, хотя не достигает глаз.       Сладко-терпкий запах цветов уже слишком сильный в воздухе. Он ближе к менее приторным и легкомысленным их представителям, как, например, сирень или лилии, но без раздражающей интенсивности первой и серной нотки вторых, за что Шэнь Цинцю благодарна и может оценить по достоинству.       Лю Цингэ в общем-то пахнет собой.       Но вкус пепла во рту все еще сохраняется, когда Шэнь Цинцю покидает комнату, чувствуя себя в несколько раз более горькой и в разы уставшей. Пропитанная водой одежда кажется невыразимо тяжелее.       Шэнь Цзю свойственен жестокий реализм. Она может признать, почему в который раз ожидает от глупой дикарки другой реакции, хотя и не удивляется получить лишь недоверие, как обычно.       Она хочет сама вернуться в бордель. И выспаться. Но у нее есть еще незаконченная миссия.       Ах, и Шэнь Цинцю все еще скучает по своему вознесшемуся шицзуню. Но ей не хочется думать, что тот может наблюдать за ней, будучи небожителем, он бы увидел ее слишком жалкой для своего внимания.