Истина

      Над жёлтым, словно кусок масла, барханом занималась заря, и песок искрился в алых лучах. Старые финиковые пальмы протянули тени к самой дороге, и широкие листья их слабо шелестели. Славный Урук пробуждался от предутренней дрёмы; менялась ночная стража, бряцали бронзовые мечи, пастух в войлочной шляпе и старом, до колен, хитоне гнал из ворот стадо коз. Козы блеяли, упрямились, и тогда пастух охаживал их длинной обструганной палкой.       У развилки он остановился, снял шляпу и с глубоким почтением поклонился идущему навстречу высокому мужчине, который поравнялся с пастухом и дружески похлопал его по плечу.       — Как твой сын, Нимму? — спросил мужчина. — Отступила ли болезнь?       — Милостью Энки и твоею, мудрый Ияр, сын мой открыл глаза и узнаёт свою мать, — сказал пастух, снова кланяясь. — Я каждое утро возношу хвалу тебе, о мудрец, шесть и ещё по шесть раз, пусть стены твоего дома будут белы, а сыновья прославят твоё имя среди черноголовых.       — Благодари Энки, господина моего, я всего лишь проводник его воли, — ответил Ияр и раскрыл сумку из воловьей кожи, которую он нёс на плече. Достав оттуда маленький глиняный кувшин, он передал его пастуху. — Вот, возьми, пусть твоя жена напоит его перед закатом.       Пастух бережно принял кувшинчик и прижал его к груди двумя руками. Непрестанно кланяясь, он попятился, повернулся и со всех ног побежал в город, забыв о стаде. Мудрец покачал головой и поднял с земли палку, оброненную пастухом. Тут же козы, забыв о сухих колючках, росших по краю дороги, сбежались к Ияру и выстроились перед ним, как шеренга воинов. Мудрец воткнул палку в твёрдую землю, провёл по верхушке ногтем, и козы сгрудились вокруг неё, поднимали головы, тревожно мекая, но не отходили ни на шаг. Ияр поправил на плече сумку и направился к городу, оставив стадо ждать своего погонщика.       В воротах его уважительно приветствовали воины, протягивали оружие. Мудрец над каждым шептал какие-то слова и шёл дальше. На узких улочках его то и дело окликали люди, кланялись, складывали ладони на груди в знак признательности; женщины выносили из домов лепёшки и молоко для угощения, дети украдкой хватали полу его плаща — среди них считалось, что это приносит удачу, — и провожали его до самой площади.       Там мудрец прощался со своими добровольными спутниками и возвращался в своё поместье. Сумка его к тому времени становилась тощей, как мошна нищего, и Ияр, прежде чем снять у порога сандалии, вешал её на бронзовый крючок возле самой двери.       Мудрец был богат — он владел несколькими имениями за городскими стенами и просторным красивым домом на площади возле храмовой ограды. Множество рабов и слуг называло его своим господином, закрома трещали от припасов, а по пастбищам ходили тучные стада овец, коз и волов. Его знал и бесконечно почитал весь славный Урук, в домах вдов и сирот имя его звучало, как музыка, и никто не осмелился бы сказать, что дед Ияра был храмовым слугой, имуществом которого был клочок земли при храме и маленькая хижина, обмазанная глиной, а отец его работал кузнецом за городскими стенами.       Кузнец откладывал каждый сикль, заработанный тяжким трудом, чтобы отдать сына в дом табличек, потому что всякий знал, что писец всегда сыт, хорошо одет и в доме у него стоит сундук из дерева.       В доме Ияр слыл смышлёным мальчиком. Он ловко управлялся с тростниковой палочкой и мог без ошибок написать все шестьдесят и ещё шесть хвалебных титулов Энлиля, быстро выдавить в мягкой глине судебную тяжбу и помнил наизусть все клинышки, которые показывал им учитель.       Там, в доме табличек, он впервые услышал про Слово, тайной которого владели лишь жрецы и учёные мужи. Конечно, в поселении за стеной люди говорили, что с помощью божественного слова жрецы вызывают дождь, сохраняют посевы и отгоняют мор от стад, но мальчишка считал это выдумкой, женскими пересудами, пока своими глазами не увидел могущество этого Слова. При них старый учитель что-то напевал над глиной, и сырые прямоугольники уже не расползались в руках, палочка оставляла на их поверхности след глубокий и чёткий, и тогда Ияр уверовал. С великим трудом он выведал у учителя это слово и хотел ещё, но учитель больше ничего не знал, и из дома табличек вышел юноша, пылающий огнём неуёмного познания. Теперь его не занимали символы и хвалебные титулы господина небесного Энлиля.       Ияр по крупицам собирал Слова у старых знахарок, одряхлевших мудрецов и врачевателей. Он пошёл в услужение к жрецам, чтобы овладеть всей силой божественного Слова, и провёл молодость в полумраке храмовых помещений, впитывая знание алчно, как лепёшка масло. Когда и эти тайны стыдливо обнажились перед его острым разумом, Ияр покинул Шумер, ища мудрости в иных землях. На долгие двадцать лет оставил он благословенную землю, и те немногие, кто знал его, позабыли о нём. Отец его, старый кузнец, верил, что сын не мог покинуть их на склоне лет, но Ияр исчез, и ни единой весточки не приходило от него в глиняный домик у городской стены. И когда отец и мать сочли его погибшим, Ияр вернулся. Это был уже не прежний юноша, жадный до всякого знания. В глиняную хижину вошёл мужчина, мудрец, опалённый чужим солнцем, овеянный ветрами далёких стран, и старики с огромной радостью встречали пропавшего сына, владевшего всеми Словами, которые только знал род людской.       Ияр поселился в родительском доме, и вскоре весь Урук знал, что за стеной живёт учёный муж, коему нет равных ни в одном искусстве. К нему обращался за советом энзи, вельможи обивали порог его скромного дома, ибо источник его мудрости был неиссякаем. Ияр помогал нуждающимся, исцелял больных и защищал сирот. Он не отказывал в помощи никому, но людей, жадных до чужого, он отсылал прочь: пуще всего мудрец презирал мздоимцев и воров. Им к хижине Ияра путь был заказан наотрез.       Вскоре сам царь пожаловал ему поместье возле храмовой ограды, одарил его золотом и серебром, отправил к нему рабов и собственных слуг — это была благодарность за оказанную мудрецом услугу. В сытости и достатке доживали свои дни кузнец и его жена — так вернулась сторицей последняя связка сиклей, которую старик отдал в дом таблиц за своего сына.       Всё было у Ияра — почёт, уважение, богатство, не было только наследника. Ни красавица-жена, ни наложницы не могли подарить ему ребёнка, и перед этим проклятием бессильно отступала вся его великая мудрость. Божественное Слово не облегчало его страданий, оно делало его муку только сильнее. Не находил себе покоя учёный муж, ибо оказалось, что не всеми тайнами мира овладел его ум. Долгие годы по крупицам собирал он то Слово, которое воплощает божественный замысел.       Частью Слова владели жрицы Храма-под-Горой, и огромную цену заплатил мудрец, чтобы дух Лилиту явил ему свою милость. Он никогда не говорил, что же взяли взамен молчаливые жрицы, но каждую засуху слал им богатые дары, достойные самого царя.       Гордыня и отчаяние властвовали над мудрецом, и тогда впервые озарила его мысль, что человек может сравняться с богом. И он растворился в своей гордыне, он бросил вызов миру небесному и миру подземному. Мудрец взял те части великого Слова, которые ему удалось добыть, омыл руки и зачерпнул из бездны, как это сделали Энки и Нинхурсаг. Ияр преодолел рок. Великое Слово, которое звучало над бездной, вознесло его к богам. Своими руками он взял себе детей в обход богов, и боги не покарали дерзкого.       Через год его любимая жена родила ему двух сыновей, и богатый пир устроил Ияр, и вместе с ним ликовал весь славный Урук. В течение пяти лет дом Ияра наполнился детским смехом, и во всем Ки-Энги не было человека счастливее, чем Ияр, сын Джераба.       В последнюю засуху жена мудреца произвела на свет ещё сына и дочь, и многие вельможи несли к колыбельке золотые украшения и благовония, надеясь породниться с уважаемым мудрецом, однако эта радость сменилась чёрной бедой: от послеродовой горячки скончалась его красавица-жена, и Ияр не знал о том, будучи в отъезде. Вернулся он к пустой постели и проклял тот миг, когда решился оставить свой дом, принимая почести. Целый год он горевал по ушедшей жене и корил себя, что снова мудрость его оказалась бесполезна. Мудрец отгородился от мира, предаваясь скорби и упиваясь ею, пока мать его не напомнила ему об отцовском долге.       Пятерых сыновей и дочь оставила Ияру жена, и он нашел успокоение и отраду в детях и своём искусстве. Всё так же помогал он сирым и несчастным, врачевал больных, давал советы царю, и царь ценил его превыше всех своих вельмож. Люди прославляли его, но также много завистников было у мудреца, и первые из них были жрецы, у которых он обучался Слову. Они хулили его, говоря, что сделку с тёмными силами заключил он, чтобы возвыситься, потому что не может человек владеть столькими Словами и оставаться в рассудке. Ияр смеялся над их речами, но даже мудрец не в силах постичь всю глубину человеческой злобы.       Вот и сейчас их зависть не оставляла без внимания дом Ияра: едва мудрец ступил босой ногой на землю своего внутреннего дворика, омыл лицо и руки в чаше с водой, поднесённой ему рабом, как из глубины дома послышалась ругань. Ияр отослал раба и приподнял плетёную циновку, которой был занавешен вход в жилище. Из длинного коридорчика ему наперерез вылетел Сехенкеи. Сын его был взбешён до белых пятен на скулах, и медовый глаз его сверкал так дико, что мог бы затмить солнце.       — Клянусь, отец, я скормлю эту храмовую падаль шакалам! — крикнул он.       Ияр перехватил руку сына с зажатым в ней серповидным мечом — кажется, Сехенкеи собирался выместить гнев на ни в чём не повинной циновке, — и мягко спросил:       — Что случилось?       — Херре, выйди, — позвал Сехенкеи, и из того же коридорчика появился средний сын Ияра. Он закрывал ладонями половину лица, но даже так был виден огромный багровый кровоподтёк, расплывшийся по всей щеке. Мудрец бережно осмотрел рану и, нахмурившись, произнёс:       — Кто это сделал?       — Падаль в человеческом обличье, — ответил за брата Сехенкеи, — которая прикрывается благочестием и вершит непотребства. Эта блудница Наште пришла в храм и сказала, что её пытался взять силой злой дух.       — Ое, на самом деле это она злой дух, — сказал Херре из-за спины Сехенкеи и прижал к синяку пальцы. — До рассвета я ходил в дом вдовы Бели, чтобы отнести ей мазь, и видел, как госпожа Наште пьёт кровь у её овец. Она заметила меня и предложила…       — Ое, себя! — зло рявкнул Сехенкеи. — Отец, эта падаль предложила себя, и, когда Херре отверг её, убежала в храм. Жрецы позвали её мужа, того самого вельможу, который верит этой лживой твари больше, чем себе, и Наште оклеветала нас. Я едва успел, потому что оскорблённый муж привёл с собой слуг.       — А ещё мне помог оберег, — робко напомнил Херре и показал отцу куски изодранной в клочья красной материи.       — Оберег, — фыркнул Сехенкеи. — Это был обычный кусок ткани, который помог только стереть грязь с твоего лица.       — Я этого так не оставлю, — посулил Ияр и развернулся к выходу из поместья.       Вышколенный раб поспешно принёс парадный пояс и диадему. Из стойла выводили упирающихся быков, возничий проверял упряжь колесницы — вся челядь знала, что произошло, и слуги ждали лишь решения мудреца, которое последовало незамедлительно. Сехенкеи порывался ехать с отцом, но Ияр был непреклонен, поскольку ум его старшего сына мог сравниться лишь с его вспыльчивостью.       В сопровождении нескольких слуг мудрец отбыл во дворец, даже не притронувшись к завтраку. Сехенкеи, оставшись без контроля, всё же добрался до циновки и изрубил её в щепки, а пострадавший более всех Херре выпросил у старой служанки какой-то свёрток и забился с ним в самый дальний угол двора.       К обеду не появились ни отец, ни Херре, и Сехенкеи, отойдя от утренней ярости, отправился на поиски пропажи. Он нашёл брата под навесом у жёрнова. Херре что-то увлечённо мастерил — рядом с ним лежали острая палочка и бронзовая игла с мотком грубых ниток, которыми обычно смётывают сандалии.       — И что ты делаешь? — Сехенкеи навис над братом, вырвал из его рук узкую полоску красной материи.       — Новый оберег, — спокойно ответил Херре и ловко отобрал у брата свою поделку. — У меня уже есть пять таких. Это будет шестой. Ни один злой дух более не коснётся меня, — с гордостью закончил он и продемонстрировал Сехенкеи косицы, расцвеченные алыми лентами.       — Ое, я ещё не видел таких глупых и трусливых людей, — Сехенкеи забулькал, сдерживая едкий смех. Он уже выбросил из головы то, как утром защищал брата от разгневанного вельможи и жрецов. — Твой отец — величайший мудрец среди черноголовых, а ты украшаешь себя заговорёнными лентами, подобно женщине?       — Даже величайший мудрец оказывается беззащитен перед их коварством, — ничуть не обидевшись, объяснил Херре и воткнул иглу в последнюю ленту. — Ведь злых духов так много, что ни один глаз не в силах увидеть их всех.       — Вот этот оберег ты сделал дурно, — грубовато проворчал Сехенкеи. — Подай-ка его мне.       Херре тут же расплёл волосы, вытащил ленту и протянул её брату. Сехенкеи тщательно осмотрел амулет, потёр его в пальцах и сам взялся за иглу.       — Сейчас я покажу тебе, как надо делать обереги, обольститель злых духов.       — Ое, госпожа Наште вспоминала и о тебе, — улыбнувшись одной стороной рта, сказал Херре. — Хочешь, я дам тебе ещё одну ленту?       Сехенкеи молча протянул раскрытую ладонь.