Истина

      — …Пятнадцать волов, двенадцать корзин лепёшек, пять мер ячменя… Ты слушаешь меня, Ишаэль?       Сидящий на камне юноша, что с бо́льшим интересом наблюдал за греющейся на солнце змеёй, чем слушал, встрепенулся.       — Да, отец, я слышу тебя.       — Повтори, что я сказал, — велел человек.       — Ячмень и лепёшки, — послушно повторил Ишаэль, безмятежно улыбаясь ему.       — Ое, смрад подземного мира и владыка его Нергаль, — сердито сказал человек. — Ты самый нерадивый из моих сыновей, Ишаэль. Вместо того чтобы слушать родителя, ты глазеешь на змею. Запомни — пятнадцать волов, двенадцать корзин лепёшек, пять мер ячменя, два сосуда благовоний из Дильмуна и заговорённый мною амулет ты принесёшь в дар Храму-под-Горой, двух волов и четыре меры ячменя ждут в храме Энлиля.       — Я запомнил, отец, но позволь мне записать?       Человек милостиво протянул ему сырую глиняную табличку и тростниковую палочку. Ишаэль с необъяснимым восторгом взял эти письменные принадлежности и выдавил первый острый клинышек.       Человека звали Ияр, и был он самым уважаемым мудрецом, познавшим Слово, во всём Уруке. Высокий, крепкий, смуглый, с длинной завитой бородой и убранными в красивую причёску волосами, он выглядел как вельможа, а не как учёный муж, потерявший молодость и здоровье, корпя над клинописью. Ишаэль был похож на своего отца, разве что черты лица его были мягче, а волосы побелели, словно на камне сидел старик, а не юноша.       — Где Шамму? — спросил Ияр, пока его сын впечатывал в податливую глину все дары, которые учёный муж Ияр, сын Джераба сына Анана, славный почитатель Энки, господина его, шлёт духу Лилиту, владычице Горы в благодарность за великую услугу.       — Сестра моя удалилась в свои покои и просила не беспокоить её до заката, — с готовностью сообщил Ишаэль, не отрываясь от своего занятия.       — Горе тому дому, где родятся такие неблагодарные дети! — воскликнул мудрец, всплеснув руками. — И боги шлют мне такую кару, чтобы увидеть моё смирение. Ое, я не ропщу, ибо принимаю испытание. Ты всё записал?       — Да, отец, — сказал юноша, возвращая ему табличку, и Ияр прошептал над ней несколько слов, после чего глина нагрелась и затвердела. Тогда мудрец снова отдал её Ишаэлю и приказал подготовить дары.       Рабы выносили большие глиняные кувшины с ячменём, пастухи выгоняли из стойла волов, навьючивали длинноухих ослов. Ишаэль, заглядывая в свою табличку, тщательно проверил подношения и, получив благословение отца, первый шагнул под палящие лучи полуденного солнца.       Улицы были пустынны. В тени большой пальмы сидели женщины. При виде Ишаэля они оживились, привстали со скамеечек, чтобы лучше разглядеть сына мудреца. До юноши донёсся тихий смех, но, когда он уставился на прелестниц, женщины быстро закрыли лица рукавами. Теперь были видны только их блестящие любопытные глаза.       — Смотрите, это Ишаэль, — перешёптывались они, провожая взглядами маленький караван. — Такой молодой, а волосы у него белые, словно козье молоко. Наверное, они должны быть мягкими, как пух.       — А глаз чёрный, как уголёк, — поддерживали их служанки. — Господин мой говорил, это потому, что мудрый Ияр, поставив Энки превыше всех остальных богов, заставляет их смотреть туда, о чём человеку нельзя даже думать. Он совсем не жалеет своих сыновей.       — Он учит мудрости дочь. Бедная девушка, она никогда не выйдет замуж — ни один достойный мужчина не возьмёт в дом учёную жену. Порядочной женщине ни к чему мудрость.       — Его старший сын предпочитает пески Та-Кемет водам великих рек. Несчастный Ияр.       Ишаэль старался не слушать женщин, но они говорили так громко, что слова их, перемежаемые звонким смехом, разносились по всей улочке. Им нравилось, когда сын мудреца смущался и краснел.       — Иша, милый Иша, идём к нам, — звали они с лукавыми улыбками на коралловых губах. — Мы научим тебя своей мудрости.       Ишаэль, нахмурившись, выпростал руку и особым жестом отогнал скверну. Женщины громко и весело захохотали.       — Поглядите-ка, он считает нас злыми духами!       Сын Ияра рассерженно отвернулся и прошёл мимо стайки темноглазых красавиц с бронзовой кожей, за ним потянулась вереница рабов и слуг. Они миновали тесные улочки, пересекли площадь и вышли за стены славного города Урука.       Храм-под-Горой лежал севернее, у самого подножия пологих песчаных холмов. К нему вела широкая дорога, в это время суток безлюдная. Действительно, по пути караван не встретил ни единой живой души, за исключением нескольких бродяг, которые охотно освободили бы путника от его ноши, но с многочисленными слугами и рабами почтенного мудреца связываться не решились.       Храм-под-горой встретил их привычной для солнцепёка тишиной. Где-то в глубине обмазанного затвердевшей глиной стойла заунывно блеяли овцы. Тощий, словно высохший на солнце раб, сидящий у самых врат, поднял голову и долго рассматривал караван с дарами, после чего с поклоном протянул Ишаэлю миску с солёной водой. Сын Ияра омыл пальцы и провёл ими по своему лицу, раб одобрительно кивнул и шагнул в сторону, освобождая путь.       Храмовый двор моментально преобразился, наполнился гомоном, стуком, рёвом животных. Из прилепившихся к стенам хижин выглядывали встревоженные лица, какой-то мальчишка в одной набедренной повязке подбежал к каравану и запустил руку в одну из корзин. Погонщик замахнулся на него хворостиной, и мальчишка с радостным улюлюканьем бросился наутёк, подняв кверху кулачки — в каждом из них он нёс по горсти зерна. У алтаря он остановился и бросил свою добычу в огонь, над которым вился белёсый прозрачный дым.       Из-за алтаря неслышно появилась жрица, закутанная в тёмное покрывало. Из-под плотной ткани виднелись красивые, обрамлённые длинными ресницами глаза и изогнутые брови. Она величественно проплыла к Ишаэлю и протянула ему узкую, разрисованную узорами из красной глины ладонь. Сын мудреца вложил в её пальцы табличку, и женщина медленно склонила голову — совсем как раб-привратник.       — Дух Лилиту видит, что почтенный Ияр держит своё слово, — прошелестел невесомый голос из глубины покрывала. — Этот дар нами принят.       И караванщики, услышав её слова, поставили на землю кувшины, передали волов в руки храмовой прислуги, и сам Ишаэль вручил жрице главное сокровище — золотой амулет, который отец его заклинал Словом. Женщина, не говоря больше ни слова, развернулась и скрылась за алтарём, унося в нутро Горы зачарованный амулет. Вскоре к сыну мудреца приблизился давешний мальчишка и отдал ему другую табличку, написанную рукой жрицы. Ишаэль спрятал её в складках одежды и повёл слуг к выходу.       Караван вернулся к славному Уруку, но от главной дороги направился в другую сторону — в храме Энлиля тоже ждали даров. Поредевший караван спешно вошёл под тень его врат, и навстречу уставшим людям и животным вышли обитатели храма. Жрецы повелителя небес остались недовольны скудностью подношений — объедками со стола Лилиту. Они давно уже таили обиду на мудреца и ждали момента, чтобы выплеснуть накопившуюся в сердце чёрную желчь. Жрецы сговорились с другим учёным мужем, который давал им дурные советы, и теперь в злобной радости потирали расписанные глиной ладони, потому что сын мудреца сам пришёл в их обиталище. Они велели рабам ждать во дворе, задержали слуг и ввели Ишаэля в храм, заманив его сладкими речами. Жрецы ласково обращались к нему, словно имели искренний интерес к делам сына мудреца, и усыпили его бдительность.       В полутёмном помещении они сели на скамейки, окружив Ишаэля, и принялись спрашивать его о том, чему учит своих детей Ияр. Сын мудреца сначала отвечал им, но потом растерянно запнулся, не понимая перемены в их голосе.       — Мы все знаем, что велика мудрость почтенного Ияра, — сказал эн храма, сложив на животе тонкие, перевитые сизыми венами руки, и остальные жрецы закивали, одобряя его слова. — Но лицо родителя — это его дети. Как ты прославил своего учёного отца, Ишаэль?       — Я делаю для своего отца всё, что в моих силах, — ответил юноша, не чувствуя подвоха.       — А что в твоих силах, сын Ияра? Может быть, ты умеешь врачевать? — быстро спросил один из жрецов.       Ишаэль покачал головой.       — А предсказывать будущее?       — Увы.       — Да какая же от тебя польза мудрому Ияру?       — Но я только учусь, — простодушно возразил Ишаэль. Жрецы рассмеялись.       — Ученик почтенного Хети искусно гадает на бараньей лопатке, — задумчиво заметил тучный мужчина с густой, умащённой маслом бородой. — Он истолковал знамения, и у лугаля Эретту родился наследник. Он щедро одарил предсказателя.       — Молодой Нихху исцелил старика Бирра от огня, пожиравшего его внутренности, — подхватил другой. — А что можешь ты, сын почтенного Ияра?       — Я только учусь, — повторил Ишаэль, удивлённо поднимая брови, но ответ его утонул в шумных возгласах. Жрецы вскочили со своих мест, крича, что пусть сын Ияра докажет им свою пользу. Ишаэль пытался втолковать им, что пока не умеет и сотой доли того, что знает его отец, но жрецы не хотели даже слышать его оправданий. Они потащили юношу в святилище, где уже заранее был созван суд. Эн храма прибавил шагу и занял своё место на возвышении, тогда жрецы отпустили Ишаэля и растворились среди расписных колонн.       Трое судей воссели на деревянных стульях с высокими спинками. Эн храма Энлиля и учёный муж Луму владели божественным Словом. Энзи Урука, Ни-Мера, предстоящее действо не захватывало — его роль сводилась к представительству общин города. Почтенный энзи пребывал в полудрёме, изредка приоткрывая один глаз, чтобы увидеть прежнюю картину: эн и мудрец терзали вопросами Ишаэля, который уделял большее внимание орнаменту храма, чем судьям. Сын Ияра отвечал невпопад, улыбался, а то и вовсе молчал, из чего уважаемый совет сделал вывод, что отпрыск почтенного отца несовершенен разумом.       — Четвёртого дня от растущей луны госпожа Наште через своего доверенного раба сообщила нам, что мудрец Ияр зачал тебя посредством сговора со злым духом, — сказал почтенный Луму и обвёл святилище торжествующим взглядом.       — Злым духом? — удивленно переспросил Ишаэль, возвращаясь мыслями из приятных странствий в полутёмную душную комнату, пропитанную благовониями и потом. — Это неправда, моя мать была доброй и благонравной женщиной.       — И где же твоя мать сейчас?       — Ое, она стоит у подножия подземного трона, господин Луму, и сердце её разрывается от твоих негодных слов.       — А чем ты опровергнешь эти обвинения? — злорадно спросил эн. — У тебя есть три свидетеля, которые подтвердят, что твой почтенный отец делил ложе не с духом, но с женщиной?       — Мои уши отказываются слышать эту чёрную клевету, — с достоинством ответил Ишаэль. — Сосуд не может знать, чьи руки придали ему форму, но он помнит глину, из которой был вылеплен. Обратитесь к моему почтенному отцу, и он даст вам ответ.       Тут во дворе послышался шум. Кричали стражники, звенел металл. Энзи привстал со стула, вытянув шею. В сенях звонко разбился кувшин, и в комнату ворвался, как ураган, старший сын Ияра, Сехенкеи. Не говоря ни слова, он схватил брата за руку и поволок к выходу.       Славный энзи побледнел лицом, просипел что-то — в горле резко пересохло, — и лишь махнул рукой, давая знак, что они могут быть свободны. Он не ждал скорого возвращения старшего сына мудреца, славящегося неукротимым и горячим нравом, и потому благоразумно решил переложить ответственность на зачинщиков расправы.       — Отец подаст прошение царю, — прошипел Сехенкеи уже от дверей, бешено сверкнул чёрным, с медовым, глазом, и энзи, резко откинувшись назад, схватился за сердце. Всем своим видом он показывал, какие страдания приносит ему участие в этом процессе. Главный жрец и Луму подняли ладони, отказываясь от своих претензий, и сыновья Ияра покинули храм.       Ишаэль с мягкой покорностью позволил увести себя и всю дорогу, пока брат вёл его к дому, таращился на прохожих.       — Ты, бесхребетный змеёныш, — Сехенкеи с силой сжал его запястье. Ишаэль с выражением недоумения и боли перевёл взгляд на брата. — Почему ты позволяешь им так обращаться с тобой?       — Они всего лишь задавали мне вопросы, — возразил Ишаэль и скривился, когда брат рванул на себя его руку.       — Я попрошу отца, пусть он задаст тебе хорошую трёпку, чтобы ты держал себя как мудрец, а не как осёл.       Ияр, узнав про это недоразумение, только рассмеялся приятным густым смехом, и сказал, что настоящему мудрецу не пристало слушать слова тех, кто не может справиться с грязью в собственной душе.       — Мы все созданы из глины Абзу, — сказал он Ишаэлю, когда тот рассказал ему про оскорбление собственной матери, — но не каждый сможет увидеть великую бездну. Ты — можешь, и потому не позволяй злым людям отравлять завистью твою мудрость. Иди, сын, и скажи Сехенкеи: я хочу, чтобы на засуху он остался в Уруке.       Ишаэль коротко поклонился и вышел. Оставшись один, мудрец обмакнул бронзовое зеркало в воду и поглядел в него. Левый глаз Ияра медленно наливался чернотой.