Обещание

      Каждый день начинался одинаково и был настолько похож на предыдущий, что создавалось ощущение, будто жизнь проходила внутри одних единственных суток и абсолютно не желала выходить за эти рамки. Ей было комфортно в этих границах.       Как и мне.       Начиналось с рутины, огромных стопок к документами, которые нужно было просмотреть, рассортировать, заполняя при этом тоже весьма солидную бумажную гору, упаковать и отправить в Верхний мир при необходимости. Далее шел патруль, на котором как обычно без изменений: скучно, серо, и даже не привносили разнообразия регулярные нападения в конец отчаявшихся жителей Убежища на кого-нибудь из Гончих, чтобы поставить зарвавшихся собак на место и дать напомнить своей предсмертной агонией, что они люди, а не мусор.       Как банально.       Под конец дня нужно было лишь смирно сидеть в кабинете главнокомандующего, ожидая его прихода и нетерпеливо считать минуты до этого мгновения. И вроде бы все повторяется изо дня в день, а меня, несмотря на все заверения мозга в неадекватности моего поведения, по-прежнему выкручивает от нетерпения и предвкушения: он обязательно придумает что-то интересное.       Приход Бранденбурга всегда наступает неожиданно и почему-то тихо, хотя он никогда не скрывает своего приближения, — мне еще не разу не удалось услышать его шаги в пустом коридоре штаба.       Или же я просто не умею слушать?       И мое, и его тело на долю секунды замирают, словно перестраиваясь на совершенно другое времяпрепровождение, а затем он, предварительно закрыв дверь на ключ, делает шаг в мою сторону.       Все, включая чуть ли не дыхание отточено уже до такой степени, что, казалось, так попросту невозможно, но нет. Первый вдох и его шаг. Вдох — его меч поднимается в воздух, зависая над моей головой. Третий вдох — я сползаю со стула на пол, становясь на колени. Четвертый — обхватываю его ноги дрожащими как в первый раз руками, и дотрагиваюсь губами до его правого колена сбоку. Пятый — Заксен хватает меня за волосы и рывком ставит на ноги. Шестой — бьет в солнечное сплетение с такой силой, что я падаю на пол, едва не потеряв сознание. Седьмой вдох — просто дышим, но совсем рядом с моей шеей дрожит кончик его меча, предвкушая интересную игру.       Далее идет целый список привычных действий, основным связующим элементом которых являются веревки. Мужчина достаточно хорошо знаком с тонкостями строения человеческого тела, чтобы не навредить мне, поэтому можно не беспокоиться, полностью отдавая себя процессу.       Он связывает. Многократно связывая и развязывая мое тело, скручивая его в нужную фигуру и фиксируя. Зачастую еще и подвешивая на крюк, вмонтированный им лично в потолок и замаскированный лично мной, чтобы избежать ненужного любопытства и праздных вопросов со стороны коллег и гостей из Либералитаса. После Бранденбург может как любоваться своим творением и выкуривать сигарету за сигаретой, так и штриховать обнаженные части моего тела одним из подаренным мной кинжалов, оставляя свои росписи на разный манер, или же вторгаться внутрь.       Он не позволяет касаться себя, не позволяет целовать — здесь он главный. Очередные мои резкие вдохи и выдохи, приправлены вскриками и стонами, на что он лишь ухмыляется. Он — мастер во всех смыслах — человек, умеющий доставить удовольствие и страдание одновременно. Душевную боль. Вдох. Вскрик от попытки мазнуть губами хотя бы по его руке, на что он просто выходит из меня и отходит к окну, закуривая.       Сколько проходит времени? Сколько было совершено вдохов и выдохов? Они уже давно перестали их считать, но даже без этого каждое новое движение, каждый взгляд, каждая мысль начинаются со вдохом и заканчиваются следующим. Происходящее напоминало процесс, алгоритм, отработанный до мельчайших подробностей за эти пол года.       Женщина — ребро мужчины. Заксен с каждым подобным действием делает меня все больше своей частью, практически не давая ни единого шанса остаться личностью, человеком, — да хоть собакой! — кем-то или чем-то свободным, цельным.       Я — маленький кусочек этого мужчины, его запчасть. Я — отголосок всех его желаний, мыслей, действий. Понимание этого будоражило, и одновременно пугало до дрожи.       Гладит, целует, тут же бросая спиной на стол, покусывает, просто дышит в упор, вынуждая дрожать, сминает в своих грубых руках словно клочек бумаги. Словно хочет порвать. Словно цепляется в единственную ниточку, держащую его на плаву.       Резко срывает с крючка, быстрыми, нетерпеливыми движениями частично избавляет мое тело от веревок и волочит по полу в душевую. Наполняет ванну почти до краев водой и бросает меня в холодную воду, от которой на несколько мгновений перестают работать все системы моего организма, кроме на кратки миг проснувшейся ненависти к красивому лицу напротив. А он еще опускает руки в воду, прижимая голову и плечи к днищу, не давая возможности даже слабо пошевелиться, но отслеживая мое состояние, и вытаскивая на воздух именно в тот момент, когда я готова была отключиться.       Сознание меня все-таки покидает.       Когда же я прихожу в себя, понимаю, что по-прежнему лежу на мокром полу в ванной и накрыта его черным плащем с эмблемой Гончих. Веревки крайне неаккуратно лежат в моих ногах. Вдох. Одного мало, чтобы насладиться этим запахом, поэтому приходится на всякий случай делать вид, что еще не пришла в себя, одновременно прислушиваясь к происходящему в кабинете и нюхая промокший воротник.       Его тихий рык смешивается с очередным моим вдохом. Вдох и едва слышный скрип. С очередным вдохом закрываю глаза и медленно встаю.       Заксен стоял у стола, спиной ко мне. Вдох, подхожу почти вплотную к его спине. Вдох и целую его в позвоночник, позволяя себе провести языком по ткани рубашки, слегка ее покусывая.       Мужчина резко оборачивается, пытаясь схватить меня за шею, но мне удается поднырнуть под его рукой. Вдох и я подхожу к нему вплотную, намереваясь взять инициативу в свои руки.       — Я видела тебя у лифта. — Резко бросаю ему в самое лицо, на что он молча кивает в дальний угол, где у шкафа стоял пакет.       Как же долго я делала одно и тоже с одной единственной целью — вернуть все на круги своя, и вот теперь он узнал, увидел все своими глазами. Мне хотелось, чтобы он не забрасывал свое первоначальное обещание и не вносил туда поправки, а просто делал то, что должен.        Он первый нарушил данное мне обещание.       Вдох и мужчина наклоняется ко мне так, что его губы буквально в миллиметре от моих, и выдыхает.       — Ты первая нарушила наш договор, — а затем выкручивает мои руки, разворачивая к нему спиной, надавливает на колено, вынуждая опуститься на пол, и начинает связывать.       Вдох. В висках начинает стучать от стыда. Вдох. Дышать становится трудно, как если бы Заксен наступил на грудь сапогом. Вдох. Перед глазами заплясали мушки.       — Ты смотрел из окна второго этажа, — тихо выдохнула, осененная внезапной догадкой, но ответа не последовало. Вместо этого мужчина принялся методично поглаживать каждое мое ребро по очереди, опускаясь при этом все ниже и ниже.       — Прости меня, — резко оборачиваюсь к нему, вскидывая лицо, чтобы пересечься с ним взглядом. Вдох. Выдох. Вдох. Молчит.       Вдох и я падаю на пол, сворачиваясь калачиком у его ног, буквально выпрашивая милости, молясь, чтобы он сжалился и все вернулось к первоначальному соглашению.       Не вижу, а чувствую, как изогнулись его губы в презрительной полуулыбке, как он оглядывает меня прищуренными глазами, и дрожу. Быстро касаюсь носом его сапога и тут же вжимаю его в пол.       Вдох. Выдох. Вдох.       — Ты помнишь условие?       Молча киваю. Вдох. Заксен хмыкает.       — Тогда почему ты заменила меня?       — Потому же, почему сейчас прошу тебя не менять свое отношение ко мне в лучшую сторону. Это не идет мне на пользу.       Эмоции было тяжело контролировать, да я и не пыталась: глаза были влажными, тихий, пристыженный голос был жалким, и в целом я едва держалась, чтобы не разреветься перед своим командиром.       Бранденбург еще раз хмыкнул, переступил через меня и вышел из кабинета.       Это идет ей на пользу.