Обещание

      Все снова идет своим чередом. Изменений, даже малейших, нет ни в чем и ни в ком, что изматывает.       Почему-то сегодня от этого особенно тяжело. Возможно, всему виной вчерашний диалог с Заксеном?       Почему мне было так трудно сказать, что в тот день на меня напали, а то, что я слегка потеряла контроль и убила почти всех нападавших было не более чем простой самообороной.       Он все видел и не так истолковал. Он просто знал, чем может закончиться для меня подобное соглашение. Знал, поэтому, возможно, и так легко пошел на это. Или же он догадывался о том, что я сорвусь, пройду ускоренный курс взросления в реальных условиях и стану первоклассной собакой? Кто его разберет.       Еще и принес непойми откуда голову одного из напавших на меня, и положил таким образом, чтобы мне была видна лишь треть лица, выглядывающая из пакета. Одному Юне ведомо, зачем достал ее именно вчера, хотя не менее интересный вопрос: где он ее хранил? На территории штаба подходящие температуры для сохранения свежими продуктов — трупов или их частей, — были лишь внутри холодильников, в которых Закс, чисто теоретически, мог бы спрятать свой трофей, если бы не боялся возникновения и распространения по убежищу какой-нибудь жуткой заразы. Все же он не больной на голову, чтобы самому себе усложнять и без того далеко не легкую жизнь. Тем не менее факт остается фактом: голову он сохранил и предоставил мне как обвинение не подлежащее обжалованию.       Может быть сложность заключалась как раз в том, что я умолчала о нападении в отчете о той миссии? Что, словно облитая ледяной водой очнулась от розового транса, коей раньше была ее жизнь, и увидела реальное положение вещей? Что внезапно поняла Заксена, все, что он делает и, самое главное, для чего он это делает? Что посчитала случившееся лишь ничего не значащей мелочью? Что мне, черт побери, понравилось быть властительницей чьих-то судеб?       В чем было дело на самом деле? Возможно ли, что все эти причины имели место быть в той или иной степени? Да. Не сразу, но все они появились уже после нескольких убийств и сбрасывания гниющих тел в банки с ядом, вместо чего я просто могла закапывать их. Сжигать их было бы наиболее простым решением проблемы, но на нем можно было легче всего выдать себя и заодно обеспечить командира и многих третьих лиц ненужной информацией.       Получается, что мужчина изменил свою часть договора потому, что ее изменила я? Изменил на противоположное, буквально заменив наши части уже так давно совершенной сделки.       Несмотря на то, что шло рабочее время и я была на патруле, я не удержалась от смеха.       Хорошо, что хоть мои посещения кабинета командира для экзекуции, как и его действия по приведению оговоренного ранее пожизненного приговора были единственным, что оставалось в силе и не претерпевало изменений. Хотя некоторые корректировки Бранденбургом все же внесены были: он через раз истязал меня слишком просто и даже чересчур легко. Где это видано, чтобы полноценным наказанием считалось, например, простоять без движения на коленях всю ночь, получать суточный паек в виде нескольки ложек соли, или отмыть до блеска его кабинет своими волосами. Он издевался.       Нет. Нет, и в этом-то и кроется главная проблема.       Он перестал издеваться над преступниками, давая им возможность хоть и на краю мира, но ощущать себя людьми. Этим он показывал хороший пример своим подчиненным, которые не воспринимали произошедшие благоприятные изменения в серьез и им ничего за это не было — они продолжали творить беспредел. Самое большее, что мог сделать Заксен, наблюдая, как его псы превращали в никуда не годную вещь очередного преступника, это закрыть кого-нибудь из них на пару дней в камере, потом со страшно блестящими глазами пересказывая случившееся, во всех подробностях давая мне информацию о последствиях моих никчемных попытки модернизировать убежище. Впрочем, данное нами друг другу обещание не распространялось на других гончих, чтобы как-то их ограничивать в свободе действий и принимаемых ими решений, оно касалось только нас двоих.       Да, он мог проявиться как Эльткрид и сломать кому-нибудь руку или проткнуть кинжалом ногу, но это было лишь во время стычек с бандитами Либералитаса или с каким-то особенно буйным жителем тюрьмы.       Это испортило людей. Или, возможно, просто дало им шанс проявить себя таким, какими они были на самом деле, такими, которыми я никогда не воспринимала людей в принципе. Они стали жестокими. Даже те, кто проявлял себя как весьма милые и добродушные, обделенные светом и теплом люди, стали походить на стервятников, ждущих очередную порцию крови. Они, если не лезли на рожон, позже растаскивали все, что попадалось под руку. Острейшим осознанием порочности людей был момент, когда я возвращалась с патруля и наблюдала весьма занятную картину. Женщина, рядом с которой беспомощно озирался маленький ребенок, разделывала человека, как заправский мясник, складывая отрезанные куски плоти на какую-то тряпку.       Меня тогда поразили ее слова.       — Сейчас придем домой, приготовим сытный ужин, наконец-то наедимся…       Она говорила что-то еще, но эта фраза так глубоко проникла в мое сознание, что до сих пор стоит перед глазами, будто я ее не услышала, а увидела. Это было сродни клейму, тавро, которым помечали лошадей конезаводчики. Тогда-то у меня и возникли сомнения относительно верности моих действий.       И аккурат после произошедшего, когда я спешно ретировалась с места преступления, меня отправили вместе с группой гончих в Либералитас. Там и произошло нападение, после чего я изменилась, став, судя по ощущениям, вестником смерти.       Гончие продолжали контролировать район, ломая голову вопросами, почему командир поменял свою манеру действий, при этом не внеся ни малейших изменений в общую политику работы гончих. Только я знала ответы, но на глазах всех так же предполагала странные и нелепые идеи, что командир человек, ничего человеческое ему не чуждо и он явно решил на старости лет переосмыслить свою жизнь и отныне тянуться к свету и добру.       Контролировать-то контролировали. Только у них это не сильно получалось, так как основной ужас всем внушал именно Бранденбург, а мелкие сошки, коими были его подчиненные, ни больше ни меньше слегка пугали, но не больше. Возможно даже, что больший страх преступникам внушали другие преступники, не имеющие домов, или которых вернули с заработков из районов за стенами. Жители портились на глазах, о чем, конечно же, докладывали Заксу, но ничего катастрофического, на удивление, не происходило.       После покушения мне пришлось брать на себя ответственность и взваливать на свои плечи бывшие обязанности командира. При свете дня, пока патрулировала район, я отслеживала нарушения порядка, чтобы под покровом ночи вернуться и покарать зарвавшихся людишек за совершенные проступки.       В районе становилось спокойней. А я, как того и подразумевала наша договоренность, воспевала хвалебные оды себе любимой. Какая же я молодец, что сумела найти ключик к командиру гончих и убедила его измениться — люди это оценили, они не настолько плохи, как до этого мне хотели представить.       Раскаивалась ли я в совершенной сделке? Отчасти, ведь если бы не она, как долго бы я оставалась слепой, как новорожденный котенок? Жалела ли я, что испачкала руки в крови? Теперь нет. Хотела бы повернуть время вспять? Возможно только для того, чтобы сразу поверить словам Закса об истинной человеческой природе и жить как все гончие, не противопоставляя себя им. Знала ли, что делать дальше? Нет, но была идея, которую хотелось попробовать претворить в жизнь.       Нужно только вытерпеть до конца смены. А затем, пока буду дожидаться Заксена, я сама назначу себе наказание.       Получится ли у меня?..