Такова воля судьбы

      Спустя несколько дней после того, как Кэтрин, их милый ангел, ушла на небеса, Алиса вернулась к привычным визитам в библиотеку. Чтение книг помогало избавиться от пустоты внутри, чувства невосполнимой потери и боли, ставшей ее вечным спутником в последние дни.       Сейчас девушка тихо сидела за очередным фолиантом, но взгляд вдруг зацепился за одну строчку, пробежался по ней ещё раз. Глаза резко распахнулись. Алиса во власти сильных эмоций издала задушенный писк, тут же прикрыв рот руками. Она почувствовала приближение истерики и поспешила прочь.       В тот день она вновь выплакала немало слез.

***

      Боль, почти непрекращающаяся агония теперь сопровождала Алису каждый прожитый день. Но эта боль была не только душевной от чувства вины и потери, которое только усилилось после жестокой находки в библиотеке. По насмешке матушки-Судьбы теперь эта боль дополнялась и сливалась с болью физической.       Никто, кто хоть раз видел убивающее действие этой болезни, больше не мог спокойно смотреть на цветы. Алиса больше не могла выдержать вида ромашек, которые теперь приветствовали её и утром, и вечером в раковине или в унитазе, целиком залитые кровью.       Если честно, ханахаки или «цветочной болезнью» Алиса заболела довольно давно, но после смерти Кэт её состояние резко ухудшилось. В то время как раньше цветочная зараза посещала ее лишь раз или два в неделю, то сейчас несколько раз в день несчастная была вынуждена корчиться над унитазом, вновь и вновь выкашливая из себя ромашки.       Алиса понимала — ей повезло, что Пятый любил ромашки, что именно они ассоциировались у него с Кэтрин.       Ох, Пятый…       Он даже не узнает, от чего она умрёт, ведь и о том, что Алиса больна, она позволит узнать только тогда, когда будет уже невозможно скрывать соцветия на теле и в нём. По крайней мере, Алиса пытается в это верить, она не хочет, чтобы Пятый ещё сильнее изводил себя. А пока… Пока она терпит, а значит, все хорошо.

***

      Они не разговаривали друг с другом с того самого дня, каждый погрузившись в свою пучину страданий. Теперь Пятый почти не бывал дома, а если бывал… Алиса старалась не вмешиваться. Они дружно избегали кровати. Алиса спала в уже привычном кресле, а Пятый стелил себе на полу, когда ночевал дома. Они походили на двух заблудших детей, выполняя бездумно свои дела.       Но сегодня что-то изменилось, и они заговорили. Впервые за несколько месяцев.       Ей больно смотреть на его бессмысленное существование. Но каждый раз, когда он возвращается в комнату, взор невольно притягивается к его осунувшемуся ещё больше лицу, потухшим глазам, в которых нет даже боли — ничего нет — и бездумным движениям, не имеющим никакой цели. Как же Алиса удивилась, когда он с ней заговорил!       — Лис, — разбил многодневную тишину комнаты хриплый голос Пятого, — я… Я должен сказать тебе спасибо за… за всё, что ты сделала.       Девушка в неверии замерла у компактной электрической плитки в углу комнаты рядом с дверным проёмом, застыла буквально каждая мышца её тела. Спустя секунду молчания тряхнула головой, отгоняя оцепенение, и повернулась к Пятому. Он стоял, прислонившись лбом к холодному окну. Невидящим взглядом бороздил тесный серый дворик и грязный дом напротив.       Хотелось спросить, точно ли он что-то говорил, или это игры её воображения, съехавшего с катушек от длительного молчания. Но Пятый продолжил, всё так же не глядя на неё:       — Я понимаю, что тебе пришлось многого лишиться из-за… моей просьбы. Ты бросила учёбу, — раздался глубокий вздох, словно парень сдерживал эмоции, — в общем, спасибо. Правда.       На глаза наворачивались слезы от слов благодарности. Которые не были ею заработаны.       — Я не заслуживаю благодарности, Пятый, — дрожащими губами произносит, — я нашла лекарство! Нашла! Но уже после, — фразу обрывает задушенный всхлип.       Алису скручивает от подступающей к горлу тошноты, наложившейся на очередную истерику. Закрыв рот рукой, выбегает из комнаты, хлопая дверью ванной комнаты и даже не думая о замке, которого и не было никогда.       Со стоном боли сгибается над унитазом и снова видит треклятые ромашки. Слезы ручьём текут по щекам и смешиваются с кровью на губах. И снова спазм, выворачивающий наизнанку. В недолгом перерыве между вспышками боли алыми от крови губами, с прилипшими к ним белыми лепестками нежных ромашек, как мантру повторяет:       — Как же больно. Я так устала, — цветов непозволительно много на этот раз.       — Устала-устала-устала…       «Но скоро всё закончится, — с грустью усмехается, — много ромашек — мало дней. Как иронично."       Она нескоро замечает сквозняк от открытой двери, дующий по ногам. Не хочется думать, но. Оборачивается.       — Пятый, — виновато опускает опухшее от слез, в пятнах крови лицо, прячась за занавесью волос от глаз, в которых горит отчаяние.       — Сколько? — кажется, его онемевшие губы произнесли это по своей воле.       — Я не знаю, — давит из себя через боль от расцарапанной стеблями глотки, интуитивно понимая суть вопроса. Сколько времени тебе осталось…       Пятый делает шаг к ней, но потом дёргается обратно. Закрывая дверь, произносит:       — Нам надо поговорить.       Выходит из ванной Лиса спустя двадцать минут. Только неестественная бледность и припухшие глаза могут напомнить о картине, навечно оставшейся у Пятого в памяти.       Оба замирают друг напротив друга, опасаясь начать трудный разговор. Девушка начинает первой, открыто глядя ему в глаза.       — Ханахаки неизлечима, — лучше ложь, чем горькая правда.       "Прости, Пятый. Я не хочу, чтобы ты винил себя в моей смерти, в моём случае ничего уже действительно не исправить."       Она видит, как опускаются его плечи, словно на них положили огромную ношу.       — Должен быть выход, — с мольбой произносит он, двигаясь ей навстречу, — пожалуйста? — в его взгляде читается надежда, когда он заглядывает в её глаза.       Алиса беспомощно всхлипывает в его плечо, когда Пятый прижимает её к себе, заключая в тёплые объятия. Как давно её никто не обнимал… Так чудесно чувствовать себя под невидимой защитой.       — Есть только один человек, — "И это ты", — я писала одному врачу, который интересуется редкими случаями. Надеялась, что он поможет К… Но он уехал, должен был вернуться в город пару дней назад, — бормочет Алиса.       Пятый отстраняется, держа её за плечи, убеждается в честности слов пронизывающим взглядом глаза в глаза.       — Он поможет тебе, — твердо говорит, пытаясь убедить больше самого себя, чем девушку, — все будет хорошо, — вновь прижимая её к себе.       Алиса наслаждается мгновениями без адской боли от цветов. Она знает, что последует за подобной радостью, но не может запретить себе чувствовать покой. Следующий приступ будет в разы больнее после такого. Но что поделаешь… Ханахаки — болезнь влюблённых, а Любовь до безумия жестока.