Про волков и одуванчики

Засыпай, на руках у меня засыпай. Засыпай под пенье дождя... Далеко, там, где неба кончается край Ты найдёшь Потерянный рай.

Ария

— Серый? Ты где? Олег снимает ботинки, тихо матерится, когда задевает головой зазвеневшую подвеску в прихожей, и проходит в кухню. — Серёж? Кухня отвечает равнодушной беззвучностью. Старые, еле живые наушники летят на тумбочку, а в сердце закрадывается тревога. Олег хмурит брови и проходит в единственную комнату, по пути заглядывая в ванную, чтобы помыть руки. С пальцев стекает и капает на пол вода, а кажется, что это кровь, потому что Волков чувствует, будто он, похоже, сделал что-то очень плохое. Олег вытирает руки махровым полотенцем, снимает свитер с синими волками и идёт в комнату за футболкой… и не только за ней. Сергей лежит на полу, свернувшись калачиком, и теребит в руках край майки. Волосы у него мокрые, потому что он несколько раз обмывал лицо, а глаза красные, потому что он много плакал. Ему, наверное, холодно, потому что все конечности у него ледяные; у него, наверное, внутри тоже всё ледяное. А ещё Серёжа всё время носит свитер и таскает у Олега его вещи, чтобы согреться. Олег нервно закусывает губу и тянется к тумбочке с одеждой, стараясь не смотреть на Серёжу. — Ты прошёл? Звук Серёжиного голоса бьёт по ушам в могильном беззвучии. Олег, который присел на диван рядом, опустил взгляд. Разумовский развернулся к нему, показывая опухшее лицо. Волкову жалко, Волкову больно, но он не жалеет о содеянном. Разумовскому тоже больно и он понимает, что Олег не жалеет. Понимает, что он не откажется от своего решения. — Ты же прошёл, да? Посмотри на меня. Посмотри, — Серёжа цепляется за Олеговы руки и шлёвки брюк, без всякой пошлости или хоть намека на неё. Олег отчаянно прячет взгляд, потому что не хочет видеть эти покрасневшие измученные глаза. — О… олег. П-пожалуйста. Скажи, что я сейчас не прав, — голос уже громче, но в нём слышится всё та же истеричная мольба. Брюнет рывком встаёт и отходит к окну. Достаёт сигареты, это значит одно — боится. Олег всегда, что называется, «нервно курит», когда волнуется. А Серёже всегда нравится смотреть, как органично смотрится дымящаяся сигарета в его пальцах. Он нервно выдыхает и теребит в руке футболку, которую так и не успел надеть, а Серёжа поднимается и садится на диван. Олег молчит, а Серёжа дрожит в лихорадке. — Давай же! Скажи хоть что-нибудь! — Разумовский срывается на крик и стекает обратно на пол. — Да, прошёл! — Олег резко смахивает рукой миниатюрный хозяйский горшочек с кактусом и ругается сквозь зубы. Разумовского бьёт током. — Уезжаю вместе с первым набором на подмогу в горячую точку, — снова рывком разворачивается спиной и натягивает чёртову футболку. Разумовский молчит. Он не знает, что можно сказать. Что можно подумать. Он вообще ничего не знает. К чёрту проект VMESTE, к чёрту Босха, к чёрту универ. Он будет один. Впервые за так много лет… Да кого он обманывает, впервые за всю жизнь. — Бессердечный ублюдок. Сергей подбирает ноги и обнимает колени руками, молча пялится на разбитый, прямо как он сейчас, горшок, раскачиваясь из стороны в сторону. Один. О Д И Н Волков стряхивает пепел за окно, из которого бьёт в лицо ночная прохлада. Он собирается с силами и заставляет себя повернуться. — Серёж. — Уйди. Зверь. — Серёжа, — Олег тушит сигарету и роняет её за оконную раму. — Не трогай меня, — рыжий не отрывает взгляда от чего-то, что, видимо, видит только он. Он смотрит сквозь Олега, присевшего напротив него, обеспокоенно заглядывающего в глаза, из которых снова тянутся дорожки слёз. — Не трогай… Серёжа прячет лицо за худыми острыми коленками, которые стали выделяться сильнее обычного. Судорога сковала тело. Серёжа оглядывается на большое зеркало, которое стоит в коридоре, и ему снова очень-очень страшно, потому что он понимает, что останется наедине со своими внутренними демонами. — Не трогай или я не отпущу тебя, — бубнит он едва слышно, но Олег слышит всё. Серёжа затравленно смотрит мимо Олега, куда-то ему за спину, туда, где в длинном коридоре прихожей видно зеркало. Волков мягко приподнимает его голову, убирает с лица волосы и пытается улыбнуться. — Ну зачем так? Такая сволочь, как я, не стоит этого, не надо так, — он гладит Серёжу по голове одной рукой, а другой шарит по запястьям, проверяя, нет ли там ран, которые Серёжа когда-то сам себе наносил. Ты сволочь, Олег, в этом ты прав. Но ты стоишь этого. — Заткнись, заткнись! Замолчи! — Разумовский бьёт его кулаками по груди, не сильно, но ощутимо. Он захлебывается слезами и ещё что-то лепечет, отчаянно отталкивая от себя Волкова. — Бедный. Не смей плакать из-за меня. Ну-ка улыбнись, — Олег перехватывает его руки и опускается ниже, на уровень лица Серёжи, — Ты всё сможешь, я знаю. Это всего лишь армия, я буду писать тебе часто-часто и приезжать буду, обещаю. Ты сможешь всё, только не бойся, не сдавайся. Серёжа смотрит на него пару секунд, совсем не двигаясь, даже бровью не ведёт, даже ресницы у него перестают дрожать, перед тем как он успевает разразиться громким плачем. — Не… отпущу… н-нет… никогда… Не с кем пить всякую дрянь в три ночи, не с кем пересдавать зачёты, не с кем в шахматы играть… Ты же обещал научить играть, Олеж. — Ну ты и плакса, — Олег осторожно привлекает его к себе и обнимает за плечи. Серёжа послушно жмётся к нему, начинает согреваться. Олег гладит его по голове, тихо смеётся, называет плаксой, хотя самому хочется кричать. — Не отпущу. Не отпускай, Серёжа, пожалуйста, не отпускай. Олег рассказывает ему всё, что приходит на ум, рассказывает, что было сегодня в универе, пока Серёжа, простуженный, отсиживается дома. Рассказывает о мальчике, который так восхищённо смотрел на Олегову гитару, рассказывает, что у универа сегодня делали репортаж молоденькие девчонки с журфака. Что скоро в Питере будет концерт «Агаты Кристи», и они обязательно вместе на него сходят. — А хочешь я тебе спою, Серёж? Ты всегда просил, а всё никак. Хочешь? Олег не спрашивает, настаивает, он готов хоть звезду с неба достать, лишь бы не видеть слёз на любимом лице. Серёжа отстраняется и смотрит на него печально и внимательно, словно пытается впитать в себя каждую чёрточку Олежиного лица. Пока может это сделать. Он ведёт плечами, как будто замерзая, и медленно кивает. Олег стягивает с дивана плед, задевая локтем картину с белой вороной на стене, и накрывает им маленькую фигурку. Серёжа кладет голову на колени Олегу и истерично комкает мягкий плед в руках. Олег не спрашивает ничего, он ждёт: сейчас слишком просто нарушить хрупкое успокоение, слишком просто всё испортить. Серёжа сам подаст голос, когда будет готов. — Ты же «Арию» любишь, да? Споёшь? — шепчет он, будто читая мысли Олега. Тот одобрительно хмыкает, пропуская между пальцев рыжие волосы, а Разумовский одобрительно елозит. — «Засыпай»? — Мне «Я свободен» больше нравится. — Помню-помню. Что ж… На улице окончательно темнеет и, кажется, принимается небольшой дождик, усиливающийся, однако, с каждой минутой. Его лицо очерчивается тусклым светом уличного фонаря. Волков глубоко дышит, откашливается и начинает петь. — Надо мною тишина, небо полное дождя. Дождь проходит сквозь меня… Олег на секунду прерывается, наклоняясь к Серёжиному лицу, слышит, как тот мирно, уже действительно спокойно, дышит. — Но боли больше нет. От Олега резко пахнет сигаретами и чуть-чуть цитрусовой жвачкой. Рыжий улыбается, вдыхая для всех едкий, а для него персонально родной запах. Волков прикрывает глаза и распрямляется. Пряди в его руках кажутся шёлком, колючее одеяло закрывает ноги. Хорошо. — Под холодный шёпот звёзд мы сожгли последний мост, и всё в бездну сорвалось, свободным стану я… от зла и от добра… моя душа была на лезвии ножа… Дождь за окном стучится в стекло крупными каплями, разбавляя этим звуком тихое пение молодого человека. Волков думает, что Серёжа уснул и шёпотом выдыхает: — Как птенец, ей-Богу. Разумовский снова нагло улыбается и приоткрывает глаз. — Тебе холодно? — Теплее, чем в печи. Ты у нас мерзляк. — Ладно. Продолжай. Серёжа поджимает колени и приподнимается, укладывая голову на грудь Олега. Тот недовольно фырчит, потому что рыжие кудри жутко щекочут, но продолжает тихо напевать. Когда песня заканчивается, они долго молчат. Наверное, с полчаса. Наверное, вечность. А потом, когда Волков решает, что уже стоит улечься по-человечески, Серёжа вдруг подаёт голос: — Олеж? — Ммм? — Ты только, — Серёжа садится, опираясь на плечо брюнета, — Возвращайся.