Про волков и одуванчики

I wanna be your slave, I wanna be your master, I wanna make your heartbeat Run like rollercoasters, I wanna be a good boy, I wanna be a gangster, ‘Cause you can be the beauty And I could be the monster…

Måneskin

— Кого я вижу! Олеж, мы думали, ты забыл уже про нас! Серый с тобой? Ну и чудненько, заваливайтесь. Олег переступил порог квартиры, широко улыбаясь Лёхе — знакомому из универа. Серёжа последовал за ним, неловко спотыкаясь о тяжёлые ботинки Олега. Волков заметно возмужал, его лицо начала покрывать лёгкая щетина, он всё больше отдалялся от образа подростка. Но кое-что оставалось неизменным — чёрный цвет, кулон в виде когтя на груди и верная гитара — та самая старушка, которая пережила годы детдома, — за спиной. Серёжа также повзрослел, но он оставался художником собственной души, творцом, немного застенчивым поклонником прекрасного. — Дамы и господа, представляю вам нашу будущую легенду рок-сцены и его богему! Пятнадцать-двадцать человек, рассыпанных по комнате, мгновенно оторвались от своих занятий и повернулись. На мгновение всё замолкло, а потом наполнилось оглушительным гомоном. Олегу с Серёжей скоро предоставили по кружке пива и паре кусочков чего-то зажаренного, что осталось после жёсткой вечеринки. К этому времени самые отчаянные тусовщики уже ушли бузить на улицу, остались только поклонники домашних посиделок. Олег был встречен аплодисментами, когда вошёл в комнату и снял со спины гитару. В их компании на гитаре играть умели многие, но Волков считался особенным виртуозом. Серёжа ни на чём не играл, но зато уже много месяцев тренировался писать портреты. У всех были свои особенности — Олег мог дотронуться до души с помощью музыки, а Серёже помогали его странные, но по-своему прекрасные рисунки. Брюнет что-то подкрутил на грифе, периодически морщась от нечистого звука, и только после этого обворожительно ухмыльнулся. — Ну что, какие заказы? Толпа, прежде молчавшая в предвкушении, снова зашумела. Те, кто остался в квартире, были отчаянными ценителями музыки прошлых лет — в особенности русского рока девяностых. В общем-то только по этой причине Олег и притащил Разумовского на сие мероприятие. Попсы он не терпел. Олег в своих предпочтениях выделял все жанры и направленности, которые в себя включал рок, а ещё он чертовски гордился тем, что в четырнадцать лет по пути в новый детский дом он видел великих и ужасных Шутов, и ему даже подмигнул Андрей Князев. Серёжа любил то же, что Олег, хотя от некоторых особо тяжёлых песен у него вяли уши. Серёжа действительно был своего рода богемой. Он мог выругаться матом на всю аудиторию, а мог успокаивать Олега, который ругался матом. Мог любить всё прекрасное и вести философские рассуждения, а мог пить пиво из жестяной баночки, сидя на кортанах. Он мог краснеть, когда Олег кутал его в одеяло, меряя температуру, потому что Разумовский опять выперся на улицу без шапки, а мог бесить Волкова, назло ему выплёвывая таблетки. Хотя «плохим» он бывал не слишком часто; каждый раз, когда такое случалось, Волков замечал златые звёзды в его глазах. Это было пугающе-восхитительно. Из взбаламутившейся толпы сыпались предложения песен, которые из-за гула едва можно было разобрать. Слышались лишь особо громкие выкрики. «Цоя!» «Сектор!» «Требую Летова!» «Все забыли про Наутилус? Олег в прошлый раз обещал сыграть!» «Короля и Шута в студию! Давай Куклу Колдуна!» «Вы у него самого не хотите спросить? Вдруг он сам что-то хочет!» — Так, так, так! Артиста обидеть легко, и он больше не вернётся, давайте выстроим очередь! Волч, ты обещал Наутилус? Олег, который внутренне зарделся от такой любви к своей персоне, кивнул. — Ну вот и хорошо, — бодро сказал Лёха, — Значит начнём с Наутилуса, ребят! Раздался оглушительный рёв фанатов группы. — Так, — Олег привычным жестом откинул чёлку с лица (хотя знал, что через минуту она вновь закроет ему весь обзор) и запрокинул голову, прикрывая глаза. Толпа затаила дыхание. — Что бы вам спеть? — Да твою мать, спой уже что-нибудь! — послышался возмущённый возглас. Волков приподнял бровь и издевательски улыбнулся. — Что ж, раз вы наконец выбрали… — он нарочито мучительно растягивал слова. — Серёж, шарахни его чем-нибудь по башке, тебе ближе! — крикнул кто-то с задних рядов. — Да всё, всё. Под одобрительное бормотание Олег тронул струны и полились звуки первых аккордов. Зрители расселись по стульям, креслам, диванам. Многие уселись прямо на пол, так как посадочных мест просто не хватало. — Круговая порука мажет, как копоть. Я беру чью-то руку, а чувствую локоть… — у Олега голос хриплый, тихий, как раз под стать песне. Восхищённые взгляды бросали на него девушки, уважительно глядели на него парни. Ко второму куплету подключился нестройный хор таких же негромких хрипловатых голосов. Последние ноты звучали как похоронный колокол, страшно, угрожающе. — Так, — Волков хлопнул по гитаре ладонью, останавливая визжание струн, — Может что-нибудь пободрее? Ночь только началась, а вы уснёте сейчас. Серёжа, который до этого, по его мнению, качественно скрывал то, как клевал носом, встрепенулся и немного насупился. Толпа вновь загоготала, выкрикивая названия, идеи, просто какую-то ерунду… Олег сыграл одну, две, пять песен. Пальцы начинали побаливать от жёстких струн, но Волков, уже немного хмельной, не обращал на это внимания, вновь улыбаясь новым заказам. Серёжа сидел рядом, попивая дешёвое пиво, и тихонько подпевал почти каждой песне. — Засыпай, на руках у меня засыпай… засыпай под пенье дождя. Далеко, там, где неба кончается край, ты найдёшь потерянный рай. Олег встряхнул рукой в воздухе, вопросительно глядя на однокурсников. Вопросительный его взгляд был встречен такими же взглядами голубых, серых, карих и зелёных глаз. Так могло продолжаться долго, и пусть толпа бы окаменела бы на своих местах, заворожённая волшебной силой музыки, пусть руки Олега покрылись бы ранами, если бы не Лёха. — Дайте людям рому и оставьте музыканта! Каждый имеет право отдохнуть, сейчас на магнитофоне врублю что-нибудь. Даже ничего не говори, Олеж, голос сорвёшь. Всё! — он отчаянно замахал руками. Волков улыбнулся чуть самодовольно и поднялся со стула. — Ну хорошо. Хватит с вас… — он оборвался, спотыкаясь о край старого ковра. Серёжа едва не выронил банку из тонких пальцев, но всё же удержал, лишь поперхнувшись. Олег лишь рассмеялся и бережно вложил гитару в чехол. Такую роскошь мог себе позволить далеко не каждый, но Волков слишком любил свою «старушку», так что предпочёл раскошелиться. Большинство лишь закатывало на это глаза и жало плечами — все со странностями, что с него взять. Разумовский, вот, ещё хуже. Да, любовь к прекрасному многие находили странной. Люди снова смешались и разбрелись по комнатам. Волков притаранил инструмент поближе ко входу чтобы, не дай Бог, не забыть его. — А я всё равно «Я свободен» больше люблю, — заметил Серёжа, когда Олег нетвёрдой походкой подошёл к нему. — Не беспокойся, как-нибудь устроим для тебя персональный концерт, — хмыкнул брюнет, делая глоток из Серёжиной банки. — Наглеешь, не? Разумовский легонько толкнул его в плечо. Олег откинул со лба чёлку и извинился перед девушкой, в которую неудачно вписался. — Вот какой ты нехороший человек, таких хорошеньких девушек пугать. Пиво отдай. — Не-е-а, ты уже достаточно выпил. Хватит, — фыркнул Олег, пятясь в противоположную от Разумовского сторону. — И я это от тебя щ-щас слышу. Скотина ты музыкальная, отдай, — Серёжа двинулся вслед за ним. Серёжа не уставал извиняться за бесконечные прогулки по чужим ногам и тычки под рёбра, которые щедро раздавал и Олег, и он сам. Чёрная футболка мелькала впереди, дразняще маневрируя среди кучи молодёжи. — Придурок. Олег помахал в воздухе уже почти пустой банкой и демонстративно отхлебнул ещё, заворачивая за угол. Разумовский покачал головой и пошёл следом. Едва он переступил порог комнаты, как дверь за ним захлопнулась, а он оказался прижатым к этой двери. — Ты… Сергей попытался высказать Волкову всё, что он думает, пусть думать в таком положении было весьма проблематично, но тот перехватил инициативу и высказал всё без слов самостоятельно. Олег всегда любил кусаться, а Серёжа всегда легко усмирял его пыл нежным прикосновением к костяшкам пальцев. Волков часто ранил руки в драках, а Серёжа их лечил шипящей перекисью и невесомыми поцелуями. Олег превращался из свирепого волка в послушного щенка, когда Серёжа бормотал что-то несуразное и щекотал его руки. Терял голову, когда Разумовский ерошил ему волосы, когда цеплялся за него, царапая кожу. Серёжа мягко гладил шершавые руки. Серёже уютно. — Ты провокатор, — выдохнул он в лицо Олегу, когда тот, наконец, позволил ему сделать вдох-выдох. — Это я пр... провора… про-во-ка-тор? Кто весь вечер с-светился мне в лицо? — пьяно усмехнулся брюнет. Серёжа откинул голову, больно стукаясь о дверь и обхватывая талию Волкова ногами, когда тот прикусил его бледную кожу над хрупкой ключицей. — Олежа-а… ты ж знаешь, что тут нельзя. Нас засе… — Серёжа сам себе закрыл рот рукой, подавляя вскрик, потому что Олег слишком восхитительно-приятно делал ему, когда проводил кончиком языка от кадыка к мочке уха. Серёжа инстинктивно дёрнул бёдрами и сильнее сжал ноги за спиной Олега, вжимая его в себя. Волков выдохнул сквозь зубы и в который раз принялся исследовать губы Сергея, проводя языком по чувствительному нёбу. Разумовский почти хныкал, когда тот отстранился. Уже было почти плевать, что не в своей съёмной квартирке их легко могут засечь. — Это незаконно быть таким… прекрасным, — глаза Олега заполнили искры, которые Серёжа стал замечать всё чаще. Серёжа был готов кричать от одного этого голоса. Олег это знал. — Прекрасным. Восхитительным. Лучшим. Солнечным, — шептал он куда-то в губы Серёже, — Нельзя быть настолько прекрасным. Я тебя засужу за это, обещаю. Волков сдул со лба тёмные пряди и нырнул в глубину глаз напротив, забывая сделать предварительный вдох. — Что угодно делай, только не отпускай, — Разумовский уткнулся носом в чёрную футболку, и вскоре оттуда послышалось довольное урчание. Олег целовал бледную хрупкую шею настолько аккуратно, насколько мог — он боялся сделать больно, боялся напугать, хотя в его голове молотом стучало нарастающее желание, хотя крыша не спеша съезжала от ощущения, что короткие ногти пытаются оцарапать спину через футболку, а длинные пальцы путаются в волосах. Серёжа же чувствовал, как на его мраморной коже расцветают багровые розы-пятна, и скулил в бессилии, рассеянно поглаживая Волкова по голове. — Олег. Олеж… тише-тише… тиш-ше, — Разумовский прикусил губу, кажется, даже до крови, потому что было немного больно. Хотя эта боль приносила ещё большее удовольствие, как назло. Сергей чувствует себя чёртовым мазохистом (снова), когда с большим трудом заставляет Олега (и себя самого) отстраниться. Олег дышит рвано, словно кислород у него вот-вот кончится, будто земля из-под ног уйдёт. Впрочем, Олегу кажется, что земля и правда уходит, когда он видит такого же Серёжу перед собой — тяжело дышащего, растрёпанного и счастливо хмельного. — Олеж, нам надо идти. Нельзя оставаться. «Да к черту всё, давай останемся и будем делать то, что хотим, как хотим и сколько хотим». Серёжа хочет простонать от досады, когда Волков послушно опускает Серёжу на ноги и бегло осматривает его, одёргивает рубашку и волосы, прикрывая оставленные им яркие пятна на шее и распахнутом вороте. Сам поспешно приглаживает рыжие пряди и затем быстрым шагом направляется обратно за дверь. А взгляд так и мечется вокруг, так рассеянно, но терпеливо. Серёжа хочет разлиться лужицей по полу и почти исполняет свой план, просачиваясь по стеночке от выросшего из-под земли Лёхи. Пока Олег пытается отвязаться от невовремя появившегося товарища, Серёжа дрожащими руками завязывает шнурки. Те издевательски путаются в пальцах, не желая превращаться в аккуратный бантик. Волков прибегает быстро, вихрем мчится с гитарой за спиной. Хватает Сергея за руку и почти тащит за собой. Подъезд выплёвывает их на холодную улицу, Разумовский плотнее кутается — он легко простужается, а Олегу потом мучиться. Волков же идёт в накинутой на плечи куртке даже без намёка на то, что ему холодно. Взгляд всё такой же: немного плывущий и голодный. — Как тебе не холодно? Жуть просто. Волков быстро поворачивает голову на Серёжу и обратно, на ходу, не останавливаясь. Разумовский замечает, как он сжимает кулаки, успокаивая чёртов колокол в голове. — Скоро будет жарко. Серёжа густо краснеет и предпочитает отмолчаться. Но молчит он недолго — ему ведь так сложно сдержаться, когда Олег кусает кожу на чёртовых чувствительных ключицах, заставляя Сергея выгибаться с хрустом позвонков.