Не ты моя судьба

      Он четко решил, что сегодня тот самый день       Билл с самого утра готов наконец признаться в чувствах своему доброму мальчику. День просто прекрасный, так почему нет? Он устал ходить в тени, не имея возможности лишний раз его коснуться. Билл готов. Он просмотрел множество сайтов, нашел даже книгу. Все, чтобы сделать Пайнса своим и ничьим больше! Некоторые источники утверждают, что способ есть, но для этого нужно не мало сил. Но кроме сил нужна также взаимная любовь от не твоего соулмейта. Тогда есть маленький шанс поменять в книге судьбы имена местами. Не стоит терять время!       Признаваться страшно. Всегда страшно. Но пусть сам Мэйсон решит их судьбу. Если уж откажет, то Сайфер в таком случае твердо решил остаться в одиночестве. Если его не полюбят в ответ, то нет смысла в его стараниях. Конечно, он довольно красив, умен и приятен, может завоевать даже силой того, кого хочет, но… Чувства должны быть настоящими. Он хочет, чтобы карие глаза смотрели на него с любовью сами. Решено! Сегодня и навсегда!

***

      Кто придумал дождь? С утра же не было ни облачка! А теперь льет, как из ведра… С такой погодой и весь настрой пропал… Черт!       Звенит звонок с последнего урока, все собираются по домам. Многие обсуждают дорогу, потому что дождь создал большие такие лужи. У Билла же нет даже капюшона, чтобы скрыться от этого ливня, потому он уже несколько минут в одежде мялся у выхода, в надежде, что непогода хотя бы сбавит обороты. Даже если признаться не получилось, то перспектива заболеть и вообще не поговорить на этой неделе его не радовала. Но надежды не оправдывались. — Ты еще тут? — послышался сзади мягкий и любимый блондином голос. — Да… Мне нечем спрятаться от дождя, так что немного завис. Думал как-то скрыться, но идей нет вообще. — В таком случае тебя проводить? — Пайнс указал на синий зонт в своих руках. — Было бы супер, — лицо Билла озарила улыбка. — Тогда идем, — шатен тоже перенял эту улыбку, подхватывая локоть парня и открывая над их головами зонт. — Он не такой большой, на самом деле. Так что ты не против, что я так возьмусь, чтобы мы оба не промокли? — Нет, я не против, — мог и не спрашивать о таком замечательном действии… — Отлично! Так где ты живешь? — Декото, дом три. — Блин… Я живу намного ближе… — Да, далековато придется провожать, — усмехнулся Сайфер. — Придумал! Давай дойдем до меня, а дальше ты сам? Зонт потом как-нибудь отдашь. — Ладно, до тебя недалеко, да? — Да, скоро придем. Как написал тест? — Немного хуже, чем в прошлый раз. Нужно было готовится… — А ты чем занимался? — Более важными делами, которые очень секретны! — Хаха, как скажешь. — А ты как справился? — Тоже хорошо. Даже лучше, чем во время подготовки. — Учишься целыми вечерами, Пайнс? — Нет, что ты. Мне это нравится. Хотя я правда стал в последнее время реже рисовать. Только очень крупные картины… Эм, не важно… А ты чем по вечерам занимаешься? — В соцсетях сижу. У меня нет таких невероятных увлечений, как у тебя. — Не такие уж они и невероятные… Мы пришли. Спасибо за компанию. — Это тебе спасибо, выручил. Я потом занесу зонт на выходных. — Окей, я буду ждать. Пока.       Дружески обнявшись на прощанье, парни разошлись. Пайнс ушел к себе домой, сразу же убежав в свою комнату, а Билл побрел дальше, прижимая чужой зонт, как самую драгоценную вещь на свете.

***

      Руки дрожат, коленки подкашиваются. Класс, докатился, ведет себя как малолетняя фанаточка. Хотя, наверное, в какой-то степени это правда. Учитывая то, что на Мэйсона вешается не только он сам, но и большая часть женского коллектива их школы. Почему бы и нет? Умный, добрый, хозяйственный. О таком многие мечтают. Но Билл утешает себя мыслью, что он то уж точно особенный. Ведь Пайнс только ему доверил свое хобби и драгоценность, ведь правда? И плевать, что это обычный синий зонт, для Сайфера это равноценно слитку золота. По крайней мере он обещал себе беречь его точно так же, как это самое золото. И наконец выдался выходной, когда он мог расстаться с этой полюбившейся вещью. Хотелось бы оставить его себе навсегда, но идея посидеть в компании домашнего Мэйсона привлекала больше, чем возможность остаться в чужих глазах клиптоманом.       Вот он узнал адресс. Вот идет вдоль улицы. Вот подходит к калитке. Вот стучится в дверь. Вот слышит ее скрип. Дороги назад нет. — Привет! — все действительно как он ожидал. Пайнс в домашних коротеньких шортиках, еле выглядывающих из-под красной мешковатой футболки. Наверное, все же стоило предупредить заранее о своем визите? По правилам приличия — несомненно. Но открывшаяся картина стоило намного дороже статуса приличного молодого человека. — Привет, не ждал тебя сегодня, — на лице появилась будто немного натянутая, но все такая же светлая улыбка. И пусть на первый факт Билл не обратил никакого внимания. — Да, я хотел отдать зонт. — О, чудно, — забрав свою вещь из чужих рук, Пайнс не спешил приглашать войти. — Ну… Пока? — Стой! А ты… Не хочешь прогуляться?       Мэйсон заметно нервничает, что Сайфер расценивает по-своему. И чего он ожидал? Что его первая и самая чистая всюбленность так просто отдаст свое сердце на блюдичке? Ну да, размечтался. — А знаешь… Я не против. Одному хоть и хорошо, но сидеть весь день за книжками тоже скучновато. Уговорил. Проходи, подождешь меня в гостиной? — Конечно!       Ну как могло так повезти? Чтобы так просто? Неужели он не переоценил свои таланты главного весельчака? Это лучший день в его жизни!       Пока его любимая кудряшка убежала переодеваться, блондин начал незаметно изучать интерьер. Очень уютно, надо сказать. Да, дом выглядит довольно просто и небогато, но повсюду такие аккуратные поделки, что становится по-домашнему тепло. Повертев одну из статуэток в руках, Билл находит роспись автора творения. Стоило догадаться, что все здесь рук двойняшки его возлюбленного. А еще этот чудесный запах выпечки, преследующий семью Пайнсов…       Он бы мог еще часами любоваться семейными фото, на которых не часто находил Мэйсона, но каждый раз радовался находке как ребенок, если бы не услышал резкий стук глухого удара и последующий высокий звук, похожий на вскрик. На чистых инстинктах беспокойства за любимого человека Сайфер добежал до второго этажа, пытаясь определить комнату, из которой доносился голос. — Мэйс, я зайду? — Стой, нет, подожди! — С тобой все в порядке? — Да, все супер! — Но я слышал удар, ты не поранился? — Нет, я в порядке. Просто… Просто подожди меня пару минут, ладно? — Я войду? Я не буду тебя отвлекать, честно, просто хочу убедиться, что все в порядке. — Стой, нет, не надо…       Но протест не сработал. Когда Билл зашел, он не увидел ничего на первый взгляд опасного. Пайнс действительно был в порядке, никаких ран не было. Он еще не закончил со сборами, бегая по своей спальне гика. Блондин бы так и ушел, чтобы не смущать того своим присутствием и не касаться за покрасневшие ушки взглядом, как он думал — из-за комнаты, но зацепился краем глаза за красное пятно на столе. Это кровь?       Блондин сразу двигается в сторону пятна, чтобы разрушить дурацкие фантазии, что это кровь, не замечая, как разом бледнеет и столбенеет Мэйсон. Он не замечает перемен в любимом лице, не замечает смены настроения, не замечает, как чужое тело перекрывает ему выход.       К сожалению, к очень большому сожалению… Это кровь. Это правда кровь. Но неизвестно чья. И не совсем… Это сложно понять. Что это?       Перед Биллом небрежно брошенная папка, в которой он находит еще несколько снимков картин выполненных кровью. Сознание сразу милостиво подкидывает воспоминания о недавних новостях про серийного убийцу.       И сначала он решил, что это просто интерес. Пайнс же такой милый, умный, вроде как однажды он видел его читающим детектив на дальней скамейке во время матча. Скорее всего он решил провести свое маленькое расследование и найти этого сумасшедшего. Точно! Его кудряшка просто очень любит справедливость!       Но надежды сыпятся тут же пеплом, когда рядом со снимками он находит перчатки. Явно грязные. Находит кейс с ножами, парочка тоже грязные. Одного не хватает. — Я просил не подниматься, — холодное лезвие давит на кожу. Больно, страшно. Этот стальной голос ему не знаком. Куда делся его любимый? — Если бы ты не пришел, всего этого бы не было. Я думал, что мы правда подружимся. — Мэйс… Умоляю, скажи, что это не ты. Картины замечательные, но я не хочу думать, что это твоих рук дело, — голос срывается под конец, когда лезвие делает легкий надрез, будто коготок котенка. — Во-первых, если это не я, то ты только что совершил ошибку, похвалив чужие работы. Во-вторых, надеешься уйти живым? — Хотелось бы. Я не дурак, Пайнс. Но я надеюсь на твое благоразумие. — Какое же? Будто ты не побежишь первым делом в полицию. — Можешь не верить, но… Нет. Ты прав, я действительно хотел подружится. И даже сейчас, зная твой секрет, я хочу тебе помочь, а не сдать тебя. — Не ври! Хотя бы себе не ври! — Не вру. Да, мне будет больно жить с этим осознанием, но я не буду сдавать тебя. — Если ты сейчас же не заткнешься, я пополню коллекцию! — Я люблю тебя.       Пайнс замолкает. Нож не сдвигается с его шеи, но ответа не следует. Сайфер это воспринимает как шанс выговориться. Исповедаться. — Ты давно мне нравишься. Сильно. У меня сейчас в голове хаос. Ты очень милый парень, я знаю тебя как самого доброго и сострадающего, я бы никогда не подумал, что ты хоть как-то связан с чем-то подобным. И я хочу послушать твою историю. Я не верю, что ты мог начать делать нечто подобное просто от скуки. Должна же быть причина. Я не знаю что я чувствую по этому поводу, я все еще в ужасе, но я точно могу сказать, что не сдам тебя. Даже если после этого моя любовь к тебе станет меньше, ее все еще хватит, чтобы помочь тебе исцелиться и не ломать тебе жизнь. Ты можешь выговориться. Даже если и не сразу, но я тебя выслушаю и постараюсь понять. Но я могу тебе пообещать, что сдержу слово и не расскажу об этом. Просто… Я боюсь за тебя. Если я промолчу и ты продолжишь, рано или поздно тебя поймают. Город у нас довольно маленький. Ты умный, ты сможешь спрятаться, но как долго это продлится? Я боюсь тебя потерять, все еще…       Нож исчезает, но на его место приходят робкие объятия со спины. — Ты знаешь, что ты идиот? — Конечно, — ситуация вообще не подходящая, но Билл усмехается. — Поклянись, что останешься на моей стороне, даже когда все узнаешь. — Клянусь, — не раздумывая. — Я расскажу тебе что хочешь и отпущу, но если хоть кто-то узнает, я убью тебя. Не посмотрю ни на что. Я успею даже до ареста, будь уверен. — Поделись со мной, — блондин разворачивается в объятиях, приобнимая в ответ и поглаживая кудрявую голову. — Наверняка тебе тяжело нести этот груз. — Я не знаю с чего начать… С того, что ты невероятно везучий? — Правда? Не думаю. Я влюбился в милашку, который на самом деле прячет в себе демона крови. Не похоже на везение. — О, тогда мне тоже пиздецки не повезло. Ты влюбился в милашный образ пай-мальчика, не замечая меня настоящего. Это я должен быть обижен. Ты вообще должен был стать одной из моих жертв, придурок, — Пайнс сам сокращает «приличное» расстояние и утыкается всем телом в чужое, как бы прячась от ужасов своей жизни. — В самом деле? И какая я картина, на твой взгляд? — Ты «Одинокий шахматист». — О, правда? Не знал, что ты в курсе о моих увлечениях. — Не заставляй меня разочаровываться в тебе. Вообще-то все картины, которые я рисовал, связаны с людьми, чей «материал» я использовал. Это только полиция видит в них хаотичность. На самом деле я слежу за жертвой, а потом подбираю сюжет. Ты долго меня не замечал. Конечно, тогда я был просто тихоней, незаметным никому. В том числе и тебе. Ты зацепил меня. Ты был бы одним из моих лучших шедевров. На картине шахматист играет сам с собой. — Почему именно такой сюжет? — Ты внешне очень уверенный и общительный, от тебя очень сильно веет этой энергетикой, но при всем этом ты одинок. В школе кажется иначе, но я ходил на твои турниры. Там не было никого из твоих друзей. Ни разу.       Как контрольный в сердце. Сначала он чуть не растекся счастливой лужицей, что его кудряшка следил за ним. Столько лет, даже раньше, чем сам Билл! Но теперь получил жесткий удар напоминания, что его признание хоть и было сказано, но не в самой романтичной ситуации. И напоминание, что все это правда. Что это та боль, которую он сам прячет уже много лет. — И я увидел, что ты борешься сам с собой. И мне так близок твой сюжет, что я очень хотел отдать тебе дань уважения этой картиной. Превратить твою боль в искусство. Я клянусь, я бы сделал все на высшем уровне, на сколько бы хватило всего моего таланта. — И почему отступил? — Я узнал раньше тебя про нас. Ты очень умный, хотя бы потому, что я настолько сложные партии в шахматы не вынесу. Но я не мог тебя ранить, потому что ты мой соул.       Голова разболелась, когда все в ней стало вставать на места. Действительно, с деталями Мэйсона картина дополнилась. И теперь и у него нет сомнений в том, что его самый любимый человек и тот, от кого он так долго бежал — одно лицо. — Я просто не хотел верить, что мой милый мальчик может творить такие вещи. — Как видишь, может, — за словами последовал болезненный тычок в бок. На фоне угроз ножом это было даже мило. Теперь Билл готов правда выдохнуть. Пайнс его не убьет. Смерть соулмейта приносит второй половинке боль на всю жизнь. Они связаны вселенной и не могут ранить друг друга. Иначе погибнут оба. Это чудовищно прекрасная мысль. — Прости, прости. На самом деле ты прав. Я не замечал тебя раньше, пока ты не стал местной звездочкой, но я влюбился в тебя настоящего больше, чем в тебя внешнего. Мне нравились наши редкие прогулки куда больше, чем утренние встречи в коридоре. Возможно, ты не такой милашка, каким кажешься, но это не портит тебя. — Не зови меня милашкой. — Почему? — …Это все родители. Раньше я не использовал чужую кровь для картин. Я рисовал своей. Мои родители вечно были мной недовольны. Им не нравилось, что я только рисую каждый вечер. Они были в таком восторге, что сестра перенимает семейное пекарское дело. Что так быстро запомнила все рецепты и пропорции для закваски. Что так быстро начала помогать им на работе. А я сколько ни старался, все в пустую! Сначала у меня забрали карандаши. И тогда я начал ночами сбегать на кухню, где рисовал мукой на столе. Я это делал и когда они отвлекались на работе. А когда они заметили… Меня перестали допускать на кухню. И мне было так обидно. Так обидно! Я устал быть пустым местом для всех, даже для родителей! Я ненавидел себя. Ненавидел, что единственная, кто поддерживала меня, была сестра, которой я сам страшно завидовал. Я ненавидел себя, что люблю и ненавижу ее. Я и стал вести себя как пай-мальчик, ушел в учебу, чтобы стать хоть немного тем, кого хотели видеть родители. Но сколько бы я ни старался, сколько бы труда ни вложил, все было бесполезно. Сейчас я понимаю, что во всем виноваты родители, но объясни это маленькому ребенку. И я начал глушить свою боль порезами. Сначала неглубокими, чтобы притупить душевную боль. Потом я понял, что могу рисовать простые сюжеты кровью, раз у меня все отняли. Так было много лет, пока мне не стало мало. Мне нужно было больше краски. И так и… Я перешел на чужую кровь. Мне правда жаль! И в качестве уважения к личности того, кто стал жертвой, я писал сюжеты о них. Я знаю, что это меня не оправдывает. Мне очень жаль, что я все это сотворил. Я знаю, что я монстр. Это то, что никто не должен был видеть. Я не хотел, чтобы ты узнал. Хотел уберечь. Мне лучше быть чудовищем в одиночестве, чем быть любимым, пока ты не знаешь, кто я. — Ты не чудовище, Мэйсон. Ты просто устал быть невидимым. Это не оправдание… но я вижу тебя — всего. И не отвернусь. Обещаю.       Ведь это то, что их объединяет — желание быть нужным.

***

      Это было самое глупое начало отношений в истории, но, что удивительно, они все еще вместе. Спустя кучу разговоров вечерами у Билла дома, они пришли к согласию встречаться. Поняли чувства. Что уж говорить, если Сайфер чуть ли не воровал шатена из дома, ведь «тебя там не любят, у меня тебе будет безопаснее».       Они съехались. Много работали не только за зарплату, но и над собой. Билл отдавал всего себя любимому, за что ловил кучу осуждающих слов от друзей, но вместе с тем один очень благодарный взгляд. А значит это того стоило.       Потребовался ни один год, но Пайнс перестал вредить не только другим, но и себе. Тщательно взрощенное любимыми руками спокойствие в его душе давало плоды. Особенно то, что его собственная студия все же открылась. И она приносила хорошие деньги, когда в него никто не верил. А его парень взял и поверил. Его любимый соулмейт.       В его студии все еще хранятся личные картины. «Воскрешение Лазаря» Карло Дольчи, как символ нового начала и света, которые принес в его жизнь Билл, проявив заботу и внимание, когда никто его не замечал. Тот же «Одинокий шахматист», но уже маслом, а не кровью. Он всегда видел, как Сайфер помогает другим. Сколько всегда делал для них. Помогал с домашкой, на соревнованиях, шутил и улыбался, становясь душой компании. Только на второй месяц отношений Пайнс заметил, что так его любимый борется с тем же одиночеством, что и он сам. Стараясь стать нужным другим, он держал свою боль под замком. Он держался куда лучше Мэйсона, но все же был также глубоко в душе несчастен. «Мальчик с птичьими крыльями» стала первой серьезной самостоятельной работой. Он так хотел передать его боль. Юноша с разбитыми руками стоит на крыше школы. К его спине пришиты крылья сделанные из обрывков школьных тетрадей, старых досок и шахматных фигур. Он смотрит на небо, где в облаках угадывается силуэт другого мальчика — улыбающегося. Под ногами юноши пропасть, но он не падает. Так он видел путь Билла. Видел, как тот стремится к высотам, но мир тянет его вниз. Это был его способ выразить любовь, как художника. Это было признанием на более чувственном уровне, понятном только им двоим. Эта картина так и осталась в мастерской, только для них двоих.       Сайфер никогда не запрещал показывать более личные сюжеты миру. Наоборот, часто замечал, что никто не поймет тайный смысл, но зато сам мотив привлечет клиентов. Но зачем Пайнсу клиенты, когда он уже нашел самого благодарного созерцателя? Хотя, посвященная одному единственному человеку, картина все же появилась на последней выставке. «Тот, кто меня разглядел». Полотно, на котором «некий» блондин освещает своим светом мрак вокруг себя. Особенно темным пятном стала печь. Как символ Мэйсоновского «должен» и того, что он «хочет».       Билл не сразу начал замечать перемену в настроении сюжетов. Но с каждым разом все меньше чувствовал себя нужным. В тот год у них случился кризис отношений. И только он открыл глаза на жертвенность Сайфера. Это был сложный период, но самый нужный. Давший понять, что теперь он не спасатель, а полноправный партнер. Принять мысль было трудно, но зато потом их доверие вышло на новый уровень. Такой страсти к жизни и в постели они не испытывали ни до, ни после. «Ты ведь тоже не идеален» — напоминают ему однажды. И с тех пор прошедший этот путь Мэйсон учит принимать свою уязвимость уже партнера.       Билл ставит на стол кружку со свежеприготовленным кофе, целуя в макушку увлеченного новой работой парня. Обняв его со спины, он позволяет себе поразглядывать новый шедевр. Это была абстракция из темных мазков по краям, переходящая в светлые тона к середине, где в самом центре было поле цветущей лаванды. Встречаясь с художником, Сайфер уже наизусть выучил все метафоры и был совсем не удивлен новой работе об их отношениях. Это было мило, да и вышло правда красиво. — Я люблю тебя. — И я тебя.

Мы оба ломались, но мы оба нашли друг друга.