"Внутри меня (без выбора)"

      Задумавшись, спешу в Ад, к себе домой. Мне хочется расслабиться. Полностью отрешиться. От событий суматошного, знакового для меня дня. Слишком много сегодня навалилось. Слишком много для себя понял. Непризнанная. Вики. Уокер. Вики Уокер. Слишком глубоко пустил в себя. Под самое основание. Усмехаюсь, пожалуй, слишком надсадно даже для самого себя. Как там у людей? В душу? Есть ли она у меня? За непроглядными мрачными веками жизни (жизни ли?), вечности, существования, достаточно размеренного, сжимающего время для меня в один сплошной комок чего-то страшного. В ненависть. В боль. В жестокость. Всё, что мне доступно. И к пониманию, в том числе. То, что я считал нормой. До сегодняшнего дня. Пока не понял, что могу переживать и искренне бояться… за другое существо. Бояться потерять…              Стою у обрыва в горящую пропасть. Лицо обжигает жаром плавящейся лавы. Но я закалён. Моё тело привыкло к боли, она притупилась во мне под постоянными методичными наказаниями отца, которые он называл «тренировками». Тяжёлым осколком в памяти проносится воспоминание (одно из) из далёкого детства. Но не то, о котором ты можешь рассказать другому, потому что самому себе страшно и тошно вспоминать.              Мальчишкой лет пяти, до боли сжимающим крохотные кулачки. Кровь тонкой струйкой из разбитого носа. В луже собственной мочи. Дрожу от боли, ярости, гнева, ужаса, несправедливости, разочарования. Отец насмешливо и презрительно оглядывает меня.              «Я не заплачу, — упрямо твержу себе. — Нет, этого не случится, что бы ни было…»              Отец подходит ко мне ближе, громадой нависая надо мной.              — Тебя никто никогда не пожалеет, — начинает говорить он, ударяя меня по щеке, заставляя смотреть на него, пока мой расфокусированный растерянный взгляд скользит по пространству за его спиной.              Я перевожу взор на него. Гневное красное лицо, раздутые ноздри от ненависти ко мне. Ко мне ли? Можно ли ненавидеть ребёнка? За что? Не за свои ли огрехи? Не за свою ли память? Не за свою ли боль внутри?              — За твоей спиной всегда будут плести интриги, тебя захотят втоптать в грязь, подставить, обмануть, низвергнуть, ты — мой сын, у тебя огромная сила, которую боялись, боятся и всегда будут, ты в этом талантлив, у тебя она есть от рождения, но, если ты не научишься ею управлять, если ты будешь довольствовать только этим, тебя сожрут и не побрезгуют, пережуют и выплюнут, пройдутся по тебе и тут же забудут, — он говорит это так, как будто вколачивает в меня гвозди.              Отец резко выпрямляется и вновь заговаривает со мной тоном, от которого у меня под кожей расползается мороз.              — Ты — никто без меня, ты — ничтожество, ты — дерьмо, — Сатана говорит это без злобы, словно констатируя факт, но презрительно и надменно.              А меня начинает трясти ещё сильнее.              — Я был всего лишь ребёнком, — бормочу себе под нос, чувствуя, как где-то в области живота неприятно ворочается ком из тягостной боли и мерзкого ощущения чего-то неотвратимо ужасного. — Что ещё может быть хуже того, что есть? — хрипло смеюсь, срываясь в пропасть.              Лечу в бездну, до последнего не раскрывая крылья. Представляю, что в этот момент проявится моя вторая ипостась. Раскалённая земля дома приближается, давя эту надежду на корню. Миг, и крылья широко распахнуты. Сегодня особенно не хочется возвращаться, сегодня хочется быть с той храброй девочкой, которая осмелилась дерзить самому Сатане. А мой глупый поступок… Я выдал себя с головой, поддавшись порыву. Отец видел, и он всё понял. Но я не мог поступить иначе, не мог… впервые я осознал, что самый ужасный кошмар и большой страх — это потерять тех людей, что тебе стали дороги, и не важно, как долго ты их знаешь, поселившись в твоём сердце, они остаются там навсегда. Как в моём — Вики.              Ступаю по растрескавшейся горячей земле. Ещё несколько шагов, и я дома. Стремительно прохожу все церемониальные и помпезные залы и помещения и анфиладами прохладных комнат устремляюсь к себе, мечтая никого не встретить по дороге, не вызвать любопытства своим бледным, растерянным видом, пытаясь побыстрее натянуть на себя маску человека, которому на всё ровно. Мне хочется забыться, но в этот раз не получится. Словно бы своим падением Непризнанная провела черту между мной прежним и мной теперешним. Между прошлым и настоящим. То, что не удалось отцу своей жестокостью и всем существованием, то, что удалось хрупкому «цветку» с Земли.              — Господин, Люцифер, — слышится шипящий голос слуги, и я, прикрыв глаза и чуть помедлив, разворачиваюсь и вижу перед собой согнутое существо, оно смотрит подобострастно и боязливо, тая в глубине впалых глаз жгучую ненависть — так смотрят на сильного хозяина, которого любят и боятся одновременно, но при любом удобном случае всадят нож в спину.       — Да, — спрашиваю, глядя прямо в глаза, и он, как пёс, отводит свои в сторону.       — Господин Сатана ожидает Вас на ужин, — проговаривает существо, а по сути, раб, и показывает в сторону обеденной залы, сильнее прогибая поясницу в поклоне.              Я вскидываю бровь, удивляясь, и тяжело вздыхаю. Отец решил не обходиться сегодня без нотаций, и предметом разговора будет Непризнанная. Ему мало показной «порки» для сына. Я сжимаю кулаки и скулы до хруста. Вижу, как отшатывается от меня слуга. В гневе я могу быть таким… дьяволом. Могу быть отцом… Как только я понимаю это, то усмиряю себя, словно бы ушат холодной воды за шиворот. Киваю головой в знак согласия и следую за пришедшим за мной бесом. Несколько поворотов, спуск по винтовой лестнице, что под нашей поступью жалобно отдаётся звуком металла. Нос трепещет от вкусных запахов, доносящихся с нижнего этажа.              В голову приходит дикая мысль: может, отец хочет примириться? Горько усмехаюсь. Я — мечтатель, но не дурак, оптимист, который утратил краски для разрисовывания своих будней и поэтому неожиданно стал темным реалистом, рассматривающим пустой стакан, который даже пессимисту кажется наполовину пустым. Стакан, который не раз спасал меня, пока я не понял, что это мания, болезнь, тяга, которую я мог в себе преодолеть (временно), тяга, которая свернулась в сердце ядовитой змеёй, в любой момент готовой к прыжку для того, чтобы снова утянуть меня в мир, где её яд будет для меня лекарством, лекарством, которое убьёт меня.              Захожу в просторное помещение с накрытым столом. Вижу два прибора. Ужин обещает быть тягостным. Вновь вздыхаю и призываю всё своё терпение. Отец может быть ужасным, навязчивым, жестоким, он может одной рукой давать, другой забирать. Впрочем, он во всём такой. Он дал мне жизнь, забирая её по частичкам обратно. Я словно бы должен ему, смирился, не смирившись, ведь я как тот слуга, ждущий подходящего момента, когда альфа ослабнет, чтобы впиться ему в глотку удушающим «поцелуем» смерти. Становится гадко от себя. Но я хочу быть честным с собой после того, как Вики была честна со мной, когда назвала моё имя, думая, что умирает. Она — мой маяк, ориентир, и я не должен потерять её из виду, даже если она никогда не будет моей…              Отец заходит в комнату и довольно оглядывает меня. Он добродушен, вытирая руки о полотенце. Неужели сам готовил? Эта мысль заставляет меня криво усмехнуться. В отдалении стоит клош, сверкая ледяным металлом, искажённо отражая пространство вокруг себя.              — Ты поздно, — кидает он, и наши взгляды сцепляются.              Он насторожен и внимателен. Пытается понять, был ли я с Вики или нет? Не даю ему ни малейшего шанса, но и оправдываться не намерен. Намерен защитить девушку от его нападок.              — Если ты о той Непризнанной, то тебе не о чем беспокоиться, — произношу я, не моргнув и глазом.              Сатана коротко улыбается.              — Верю, сын, — произносит он, приглашая меня за стол.              Я опираюсь пальцами о хрустящую белую скатерть. И киваю головой, усаживаясь на стул. За мной следом вторит хозяин мрачных подземелий Ада. Тут же, словно из-под земли, появляются слуги. Они быстро наполняют наши тарелки восхитительной снедью, запах которой тут же аппетитной ноткой врывается во вкусовые рецепторы, раздражая их и маня.              Взмах салфеткой, уложенной на колени почти в унисон с отцом.              — Я сам готовил, — произносит он, изящно разрезая пищу и кладя первый кусок в рот.              Почти на автомате повторяю за ним, отмечая, что он превзошёл самого себя. Он смотрит нарочито внимательно, подмечая все изменения на моём лице.              — То, что произошло сегодня, отец… — начинаю было я.       — Это будет мне уроком, — неожиданно произносит он, бесцеремонно вклиниваясь в мою речь.              От внезапно возникшей растерянности я перестаю что-либо делать, даже дышать. Он же, наоборот, бодро продолжает.              — Позволь объясниться, — отец задумывается и, делая знак рукой слуге, тут же получает полный бокал вина.              Он берет ёмкость в руки. Приглушенное сияние ламп в комнате отсвечивает, играя тусклыми отблесками на мутноватом старом венецианском стекле. Сатана отхлёбывает бордовую жидкость и ставит бокал обратно. Глазами показывая мне на еду. Опомнившись, я продолжаю жевать кусочки восхитительного блюда.              — Я думал, что всесилен, — он начал вновь, отпив от бокала, склонил голову в бок, рассматривая меня. — Но оказалось, что какая-то девчонка, Непризнанная, может затуманить мозг Люциферу, самому сильному демону, моему сыну.       — Отец, я же сказал, что… — вновь начинаю я, откладывая приборы в сторону.       — Я говорю, — произносит он, тон благодушен, но я слышу сталь в голосе.              Замолкаю, потому что знаю, что надо выслушать. Пусть лучше на мою голову прольются реки огня и пепла, чем пострадает девушка.              — Она больше никогда не встанет между нами, между тобой и Адом, между перспективой быть отправленным на Землю, лишившись крыльев и поставив на себе крест, и блестящим будущим, что ждёт тебя после меня, после того, как я уйду к Создателю, — произносит он, усмехаясь.              Мне не нравится его тон, поза и скользящая в голосе победа. Слишком хорошо знаю короля. Внутри всё холодеет, но я собираюсь с мыслями и произношу как можно равнодушнее, злее, мрачнее, кладя в рот кусочек мяса.              — Ты потратил своё время на какую-то вшивую Непризнанную? — произношу и усмехаюсь.              Он тоже улыбается и ставит бокал на стол. Отец встаёт из-за стола и подходит к клошу.              — Я решил удавить змеёныша в самом начале, — и скидывает поднос.              То, что я вижу, заставляет меня потерять почву под ногами, похолодеть, словно бы я оказался в Арктике, а сердце сжаться от такой тоски и боли… Но мой мозг отчаянно не хотел верить увиденному глазами. Буквально несколько секунд…              — Нет! — кричу я что есть силы, рвя голосовые связки, в глазах лопаются все сосуды разом.              Я хочу убить его. Дёргаюсь. Он предусмотрительно делает пасс ладонью, и я плюхаюсь обратно на стул. Моё тело деревенеет, впрочем, как и разум. Глаза заслоняет пелена слёз. Как у мальчишки когда-то в моём далёком детстве…              — Да, — произносит он довольно, откидывая крышку в сторону.              Мне кажется, в помещении повисает тишина, которой не было даже при сотворении мира. Помутневшие глаза головы Вики смотрят на меня с немым укором, бледная, в каждой чёрточке ужас. Меня мутит. Осознаю, ЧТО только что съел.              — Ты — чудовище, — ору я, уже в агонии непонимания и жуткой боли, сковавшей мне голову и живот.              Ещё мгновение, и рвота выплёскивается из меня, я откашливаюсь. Спокойный тон, методичный в своей равнодушности слов, отца заставляет меня оцепенеть от того кошмара, в котором, как мне кажется, я пребываю. Я вот-вот проснусь. Это не может быть правдой. Это сон. Но едкий запах собственных рвотных масс и слова отца возвращают в суровую действительность, которая сейчас оборачивается для меня сбывшимся кошмаром.              — Я тот, кто возвращает тебя на то место, которое ты заслуживаешь, — говорит он, садясь обратно. — Посмотри на неё, — он указывает на голову Вики, — плоть ангела, душа человека, кем она была рядом с тобой? Дьяволицей?              Он сально усмехается.              — Она была моей надеждой, — говорю сипло, обессиленно, понимая, что всё рухнуло.       — Она та, кто делала тебя слабым, заставляла чувствовать себя уязвимым, чувствовать! — его голос становится жёстким.       — Вики…       — О, ты даже помнишь её имя, — отец холодно усмехается, — запомни его на всю свою вечность, запомни, чтобы больше никогда ни к кому не привязываться…       — Она просто была, жила… — говорю я, и голос мой дрожит, внутри поднимается гнев такой силы, что я могу спалить Землю и ещё половину вселенной в придачу.       — Она вкусная, не правда ли? — издеваясь, царапая дно души, ковыряя в ране пальцем.              Дёргаюсь, но чары держат крепко.              — Хочешь знать, как она умирала? — спрашивает.       — Нет, — кричу. — Хочу убить тебя.              Сатана довольно, широко улыбается и как ни в чём не бывало доедает блюдо.              Меня ещё раз выворачивает наизнанку.              — Я тебя понимаю, сын, она и вправду хороша, даже сухая, даже когда плевала мне в лицо, пытаясь сопротивляться…       — Ты — больной ублюдок! — выкрикиваю в боли, дёргаясь, отчаянно делаю попытки освободиться, но путы его энергии удерживают «намертво».       — А потом она начала молить, после, когда поняла, что я хочу сделать, — он прикрывает глаза, словно бы в неге, дожёвывая мясо.              Дай мне сил, Шепфа, я не знаю, что происходит, мне кажется, я вот-вот отправлюсь в Небытие. Хочу уйти, но голос старшего демона возвращает меня в настоящий миг.              — Слишком много крови, девочка отчаянно хотела жить…       — Заткнись, — хриплю, разбрызгивая слюну от исступления.              Он смотрит внимательно, и вдруг его глаза суживаются в гневе, ноздри раздуваются. Взгляд полон презрения и отвращения.              —…Что я ещё должен сделать, чтобы ты наконец понял: у тебя есть только ты!.. — говорит он, слишком эмоционально, осекаясь.              Я моментом схватываю его эту фразу.              — Кто-то задел тебя когда-то настолько сильно, что ты решил бить наотмашь, сразу, не ожидая удара, не считаясь ни с кем, а тем более с самыми близкими… — кажется, чуть сковырнул нарост на ране, не кровоточит, но вот-вот.              Он поджимает губы и замирает. Мгновение, и он собирается. Вновь холоден.              — Ты ничем не отличаешься от меня! — произносит Сатана эмоционально, словно бы доказывая, что это правда, словно бы сомневается, — а смерть этой суки говорит о том, что это так, что я прав и в этом…              В моей душе поднимается гнев и ярость такой силы, что я ощущаю в себе возможность разорвать его чары. И я это делаю. В два шага оказываюсь возле него. Хватаю его за грудки так, что трещит рубаха, летят оторванные пуговицы — он позволяет. Приближаю к себе его самодовольное лицо. Бью со всей силы.              — Сопротивляйся, — кричу ему в лицо, хочу размазать по стенам и полу обеденной комнаты его усмешку, вновь ударяя.              Его глаз расплывается. Я оставляю его. Вновь удар.              — Давай же, — ору на него, его кровь на моих костяшках неприятно холодит кожу.       — Она и вправду вкусная, — он нарывается.              Удар, и сбит с ног. Отец падает, а я нападаю, садясь сверху, и бью по наглому, смеющемуся лицу, уже харкающему кровью.              — Тебе же понравилось, ты ел, причмокивая, — он еле переводит дыхание и смеётся, кровавая пена летит изо рта.              Я начинаю сыпать беспорядочным градом ударов по и так развороченному месиву из кожи и зубов. Он смеётся. Но неожиданно я слышу её голос:       — Остановись, Люцифер.              Я, тяжело дыша, затравленно осматриваю помещение.              — Вики? — мой стон повисает в тяжёлом металлическом запахе крови.              Из оцепенения выхватывает смех плюющего кровью отца.              — Вот теперь ты готов, ты готов стать Сатаной, ты готов стать мною, — хрипит он.       — Я — не ты, — гневно заявляю я и теперь уже наношу удары, не переставая.              Я не помню, когда он перестал дышать, я не помню ничего, не помню, как встал и как взял бутылку глифта. Как слуги с опаской смотрели на меня, всего в крови и рвоте, бледного и пошатывающегося.              Бес кланяется мне и называет меня новым Сатаной. Я в ужасе отшатываюсь от него и поднимаюсь наверх. Покачивающейся нетвёрдой походкой бреду по темным коридорам Дворца и наталкиваюсь на зеркало. Ужасаюсь, уши закладывает, словно ватой, время перестаёт течь, для вечности оно не важно. Я сплошное кровавое пятно, словно бы вампир, напившийся крови, только со знаком минус. Одновременно с этим проникаю в свою суть — я вижу то, что видел во мне мой отец. Себя. Я вижу в себе моего отца. Я ненавижу то, что разглядел только что, внезапно понимая Сатану и его ненависть ко мне, равную ненависти к себе.              Сатана. Новый. Прощай, король… Да здравствует король… Я больше никогда не услышу её: «Остановись, Люцифер…»              Я ненавижу себя!              В зеркало летит бутылка жгучего марева. Отражающая поверхность подёргивается и разлетается сотней осколков. Как и моя душа…