Чжунгоцзе/ плетение узлов

— Онфим! Онфи-им! Кто зовет его по имени? Шумит. Совсем не бережется. Не боится. — Онфи-им! Ты здесь? Волком подкрался, смотрит сквозь кусты: человечек небольшой, неопасный. Прыгнуть и перегрызть горло. Разом. Но волк сыт. Поиграть с ним, покалечить, съесть после. — Онфим? — юноша обернулся, почувствовав на себе взгляд зверя. — Выйдешь? Я вернулся, как обещал. Он зовет его человеческим именем. Кто он такой? Онфим его не помнит, не хочет помнить. Может, если бы обернулся человеком, узнал бы. Но в последнее время быть волком нравилось все больше. В облике зверя он не испытывал сомнений, его не жгли сожаления, не было едкой боли в груди… — Ты здесь, — странник вздохнул с облегчением. — Это хорошо. Я боялся, что с тобой случилась беда. Зачем таишься? Выходи уже! Волка злило, что человек не опасается его и говорит с ним, как с человеком. От этого голоса душа зверя ныла, как старая рана в непогоду. Ему невыносимо захотелось сделать человеку больно. Не убить, но причинять боль, пока его собственное сердце не успокоится. Волк выскочил из кустов и вцепился юноше в ногу. Тот охнул и сел на землю. — Онфим? Это ты? — прошептал он, глядя на волка с тревогой. Зверь разжал зубы и посмотрел человеку в лицо. Эти глаза… Онфим узнал их. И воспоминания о человеческом, о теплом, прекрасном, светлом обрушились на него, придавили к земле так, что он чуть не задохнулся. Нежата! Огонь костра, буквы и витые инициалы, та тихая ночь, одна из последних спокойных ночей в его жизни. Этому человеку он не хотел вредить. Он виновато прижал уши. Юноша протянул руку и погладил волка по шее. — Что ты? Не узнал меня? Ты больше не можешь стать человеком? — он смотрел с сочувствием, будто забыв про собственную боль. Волк принялся лизать рану. — Ничего, ерунда. Не беспокойся. Что-нибудь придумаем. Знаешь, я ведь вернулся, потому что нашел человека… помнишь? Мы говорили, что надо найти человека, который сможет принять твое покаяние? Я его нашел! Ты готов? Ты пойдешь со мной? Онфиму хотелось выть от отчаяния. Он должен был измениться, он обещал исправиться, но тоска и горечь грызли его человеческое сердце так нестерпимо, что он сдался. — Ты же можешь оборотиться человеком, Онфим? Тут совсем недалеко, это в том лесу, за Лисьими норами. Три дня пути. Ну, давай, пойдем. Он очень хороший. Он не прогонит тебя. Пожалуйста, пойдем! — Нежата посмотрел на волка с мольбой, поморщился, потом, бледно усмехнувшись, добавил: — А то получится, что ты зря меня укусил. Съел бы тогда уже совсем, что тут мелочиться. Онфиму стало стыдно: даже в волчьем обличье это мерзкое горячее чувство настигло его. Перегрызть этому глотку и дело с концом. Но он не мог. То потерянное, тонкое и нежное, трепетало в нем и мешало быть злым. Он нырнул в кусты и с трудом перекинулся в человека. — Другое дело, — тихо вздохнул Нежата. — У тебя одежда-то есть? Я прихватил тебе кое-что. — Спасибо, — хрипло отозвался Онфим. Кажется, он почти разучился разговаривать. — Даже человеческую речь не забыл! На вот, — Нежата вынул из сумки рубаху и порты, стараясь не испачкать их кровью. Онфим не стал надевать рубаху, но, сразу оторвав рукав, присел рядом с Нежатой и перевязал ногу. — Прости, — буркнул он. — Больно? — А ты как думаешь? — слабо улыбнулся Нежата. — Спасибо, что насмерть не загрыз. — Не голодный, — оскалился Онфим. — Переночуем у меня. Завтра пойдем. Нежата завозился на земле, пытаясь встать. Онфим глянул на него хмуро, резко подхватил и посадил на спину. Нежата принял его поведение как должное. Может, это и неподобающе, но сил сопротивляться у него не было. Онфим опустил Нежату на траву перед землянкой. Не говоря ни слова, ушел. Вернулся с котелком воды и пучком мокрой травы. Присел перед Нежатой, снял повязку, промыл рану, приложил помятые травы, оторвал от рубахи еще один рукав… — Хорошую вещь испортил, — спокойно, без сожаления сказал Нежата. — М-м, — мрачно отозвался Онфим. Молча развел костер, насадил на прут куски мяса недоеденной им косули, пристроил у огня котелок с водой. — Онфим, — позвал Нежата. Тот кивнул, не отводя взгляд от огня. — Мы всего лишь год не виделись, а ты сильно изменился. Был такой веселый, разговорчивый, а теперь… Где твои друзья? Что-то случилось? Онфим вздрогнул всем телом, но промолчал. Не хотел вспоминать, не мог говорить. — Что-то очень плохое? Что-то страшное, — понял Нежата. Он не знал, как лучше поступить: проявить участие и спрашивать, или молчать и не бередить эту боль. Ему хотелось подойти к Онфиму, обнять его по-братски, показать, что он его принимает в любом случае, что бы ни произошло. Только их разделял костер, и сейчас это расстояние Нежате было не преодолеть. — Онфим, — окликнул Нежата. — Подойти, пожалуйста. Мне сестры из Евфросиньина монастыря пирогов дали. Хочешь? Давно, наверное, хлеба не ел. А еще у меня соль есть. Онфим обошел костер и протянул Нежате мясо. Нежата вздохнул: — Пятница, — и улыбнулся. — На вот, подсоли. Онфим нагнулся, и Нежата осторожно притянул его ближе, шепнул: — Что случилось, расскажешь? Онфим стиснул зубы, подавляя стон-вой — и уткнулся Нежате в плечо. — На вас устроили охоту… — Все погибли, только у меня ни царапины, — он вспомнил, как не осталось в живых никого: ни друзей, ни врагов… Он убежал в чащу леса. Затаился. Его не могли поймать, что бы ни делали, он ведь не обычный волк. Потом Нежата просто читал вслух Псалтирь, а Онфим вырезал для него посох, хотя подозревал (и горячая душная волна захлестывала тоской), что идти тот не сможет, уж больно волк был зол, сжимая челюсти. Онфим сомневался, что кость осталась цела… Но он готов был тащить Нежату на спине хоть на край света. Тот ведь был единственным существом, связывающим Онфима с людьми, его последней надеждой на спасение. Ему и правда пришлось нести Нежату почти полпути до Полоцка, потом их нагнал мужик на телеге, ехавший на торг. В Евфросиньином монастыре их ждали. Мать Евлалия охнула: — Что ж это с тобой, Александре!? Ну-ка, быстро к матери Елпидифоре в лечебницу. Где ж ты так? — Собака укусила… — смущенно вздохнул Нежата. — Ой, злющая, наверно? — Нет, добрая. Просто испугалась. Онфим опустил покрасневшее лицо. Мать Елпидифора молча обработала рану, перевязала. — Долго ходить не сможешь. — Я обещал отцу Феодулу за седмицу обернуться. — Останься у нас на месяц, как бы хуже не стало там в лесу. — Я хочу спать, — сказал Нежата. Ему было очень грустно, что он не может вернуться. Не может и должен ждать. Он тосковал по отцу Феодулу, хотя расстался с ним четыре дня назад. — Эй, как тебя? — мать Елпидифора окликнула Онфима. — Иди спроси мать Алипию, она тебя устроит на это время. Потом в трапезную. Онфим мотнул головой. Он боялся людей, отвык от них, не хотел оставаться с ними. — Здесь только на полу у постели брата Александра. Больше некуда положить. Онфим обрадовался. Оставшись в одиночестве, он задумался. То есть как задумался? Он и раньше-то не очень умел думать, а за последние годы и вовсе, наверное, разучился. Как так вышло? Когда все началось? В тот голодный год, второй подряд неурожайный год в Новгороде, когда ему исполнилось четырнадцать и он начал расти? Когда умерли его родители, его маленькие брат и сестра — от истощения, от какой-то хвори. Он должен был умереть первым, он был легкой добычей для голодной смерти — подросток, пошедший в рост… Но оказался самым живучим. Потеряв всех близких, в отчаянии он не знал, куда податься. Пошел к тетке, сестре матери, но та выставила его за дверь, пошел в дяде, тот не пустил на порог. Только вышла бабушка — сухая, как полоска бересты для письма, — обняла его и забормотала: «Онфимушка, родненький, соколик мой, есть, есть тебе, куда пойти. Лес-батюшка примет, суровый он, но примет. Поди, есть там в глуши небольшая полянка, на которой земляночка стоит. В той землянке живет лесной человек — он в лесу вроде князя: порядок блюдет. К нему иди на поклон, он тебе поможет». Слушать речи полубезумной старухи? А что Онфиму делать оставалось? Время шло к зиме уже, но в лесу еще можно было найти мох, жесткую крапиву, траву, зеленой уходящую под снег. Можно было поймать мышь или пичужку какую, кого еще не переловили оголодавшие новгородцы. Можно было, наконец, найти свою смерть. И Онфим отправился туда. И нашел землянку на поляне и князя лесного. И стал его учеником. С тех пор прошло уже семь? Восемь лет? Старик соблазнял юношу рассказами, как служил у князей, как они ценили его умения, его охотничье чутье. Онфим вот тоже явился к князю однажды, но его и на двор не пустили, как он ни добивался, как ни старался. Подкараулил даже княжий выезд, да ему слова сказать не дали, оттолкнули, оттеснили в сторону. И такая злость взяла тогда Онфима! Будто князь — личный его враг, а все люди — слуги княжьи — смерти достойны за такое княжье пренебрежение. Он стал разбойничать, к нему прибились и другие отчаянные головы… Эх, ребятушки… Онфим стиснул зубы, чтобы не завыть в голос. Нежата проснулся, приподнялся на локте: — Эй, Онфим, ты что тут делаешь? Почему не пошел в гостиницу для паломников? — Не хочу. Тут останусь. — А поесть-то ходил? Онфим мотнул головой. И вдруг посмотрел на Нежату отчаянно: — Что мне делать? — Может, в храм сходишь? Свечки поставишь о упокоении душ твоих товарищей? — Боюсь. — Чего ты боишься? Никто же не знает… — шепнул Нежата. — Бог знает. — Ты, когда каешься, Бога не бойся. Это грешить надо бояться — так мой батюшка Авраамий говорил. Вот, денег возьми. Онфим вошел в церковь. Со всех стен смотрели на него лица, темные в полумраке. Юноша опасался поднять на них взгляд и бочком протиснулся к лавке, где продавались свечи. Десять он поставил на канун. А одну… о здравии братца Нежаты… Он задумался, куда бы поставить. Кого бы попросить? Он кашлянул и решился задать вопрос: — Где тут Пантелеймон? Монахиня молча махнула четками в угол, и Онфим подошел к большой иконе, встал на колени и решился все же взглянуть в лицо тому, кого собирался просить. Ему казалось, тот будет смотреть на него осуждающе, но глаза святого были полны сочувствия и теплоты. Онфим собрался с мыслями и попытался сбивчиво изложить свою просьбу. Сначала о Нежате, потом… потом обо всем: о себе, о своих пропащих друзьях. Он бормотал, замолкал, говорил снова и видел, как внимательно, с какой любовью его слушает этот человек, смотрящий из своего дивного светлого мира через окно иконы. Этим взглядом святой точно снял оковы с души Онфима, и она зашевелилась, расправляя затекшие крылья. Ее наполнила боль и в то же время радость — радость пути домой. Потом Онфим жил с Нежатой и отцом Феодулом, пока старец не скончался. Незадолго до его смерти, как раз накануне Пасхи, Онфим принял постриг с именем Евстафий. В монастыре, впрочем, он жить не стал: ушел в лес. Долгое время подвизался там в одиночестве, затем отправился на северо-восток, проповедуя Слово Божие диким лесным племенам. Лет через двадцать после описываемых событий, он оказался во Владимирском княжестве, пришел в монастырь просить отпустить с ним иеромонаха, чтобы крестить обращенных им в истинную веру людей. Никто, конечно, не хотел покидать насиженное местечко и тащиться невесть куда, и тогда самого отца Евстафия рукоположили, и он отправился к своей дикой лесной пастве. Там он и сгинул, то ли от старости, то ли какие рьяные язычники его замучили. Это неизвестно.