Товарищ

Если бы кто-нибудь изобрёл таблетку, которая стирает память и высушивает чувства, солдатская доля была бы намного легче. Так думал Антон, лёжа на больничной койке во фронтовом госпитале тыла Кубани, где с середины апреля шли ожесточённые бои. Лётчикам приходилось туго. Немецкая авиация по численности превосходила советскую, поэтому вылеты совершались почти непрерывно. В последние дни начало прибывать подкрепление: эскадрилье, в которой служил Антон, досталось много новичков. Сразу выпускать их в воздух командование осторожничало, так что большинство заданий по-прежнему выполняли лётчики с опытом. Старший лейтенант Шастун был одним из лучших: их звену из четырёх истребителей не было равных во всём полку. Не было… До последнего вылета, когда им пришлось столкнуться лицом к лицу с восемью «Мессершмиттами». Антон видел, как первым сбили лейтенанта Андреева — Дрона, с которым он, Дима Позов и Митька Журавлёв дружили ещё с военно-воздушной академии в родном Воронеже, а потом вместе ушли на фронт. Дрон умер сразу. Пули вражеского истребителя прошлись по стеклу кабины, когда лейтенант вышел ему наперерез, чтобы прикрыть зазевавшегося Журавлёва. Фриц после этого недолго оставался в живых: ругаясь отборным матом, Митька выпустил в чужой самолёт все оставшиеся патроны. Силы уравнялись, немцев оставалось трое; однако вскоре смерть настигла и Журавлёва. Он встретил врага в лоб, когда тот неожиданно атаковал сверху — и оба, испуская чёрные клубы дыма, безвольно устремились к земле. Старший лейтенант Шастун и капитан Позов остались вдвоём против двух особенно изворотливых фрицев. Через несколько напряжённых атак Дима сумел подбить одного из них на пикировании; второго взял на себя Антон. После сбитого ещё в самом начале мессера удача будто нарочно ускользала от него, так что теперь приходилось уповать на помощь капитана. С Димкой они познакомились ещё до академии — в школе, где комсомольцу Позову дали шефство над классом Антона, когда тот был ещё пионером. С тех пор они были неразлучны. А в сорок втором, доучившись, вместе отправились в военкомат; и позже оба, выглядывая из окна уходящего на фронт эшелона, заметили, как враз постарели их матери… То был первый случай, когда перспектива героической жизни солдата показалась Шастуну не такой уж захватывающей. Антон возвращался к этим воспоминаниям снова и снова, коротая бесконечные часы бездействия в госпитале. Первые дни в нём были особенно тяжёлыми. Шастун очнулся только на вторые сутки после рокового падения. У изголовья кровати тогда сидел Дима, вырвавшийся в увольнение. Их первый разговор Антон ещё долго прокручивал в памяти: — Шаст, дружище, ну как ты? — Хреново, Дим… Что у меня с ногами? Их покрывали две гипсовые повязки до самых бёдер. — Ты повредил ноги, когда столкнулся с мессером. Потом тебя выбросило ударной волной из кабины, и уже на земле… На левой три перелома. Три, Шаст. Повезло, что все закрытые. На правой два. И ещё тебя контузило. — Об этом я и сам догадался, — прошептал Антон: он почти совсем не мог напрягать голос и туго соображал, мучаясь от головной боли. — Хорошо, что ты был в шлеме, — пониженным тоном заметил Дима. — Хоть барабанные перепонки не лопнули. — А что вообще произошло после тарана? Капитан вздохнул. — Ты начал отключаться, когда обрубил немцу хвост. Он не успел выпрыгнуть и рухнул вместе с самолётом в лес, я видел. Потом в связи начались помехи, все мои попытки докричаться до тебя были безуспешны. Машину мотало здорово, я боялся, что уже не вырулишь и убьёшься. Но ты смог спланировать: благо внизу попалось поле. Об землю, правда, знатно приложился, борозда метров в десять осталась. Я садился вслед за тобой в момент, когда ты пытался выкарабкаться из кабины, вот тут как раз и рвануло… Не так сильно, как могло бы — горючего-то почти не осталось. Дима опустил взгляд. — Честно говоря, я уже решил, что всё. Аж сердце в пятки ушло. Потерять тебя, троих бойцов, троих лучших друзей за один вылет… это… — Он нервно потёр глаза рукой. — Это был кошмар. Я сел, подбежал к тебе, стал щупать пульс — и, слава богу, нашёл, хотя на вид ты даже не дышал. Где-то через четверть часа подъехали наши: я успел сообщить майору координаты, пока садился. Все вместе дотащили тебя до машины, приехали в часть и сразу отправили в медсанбат… Ну, а там уж тебя после первой операции сюда перевезли. Позов помолчал, о чём-то задумавшись. Антон с прикрытыми глазами лишь кивнул, давая понять, что всё услышал. После нескольких минут молчания он прошептал: — Спасибо. Дима взял его покоящуюся на одеяле руку и крепко сжал. — Поправляйся, Шаст. И отдыхай. Ты заслужил. Мне сообщили, тебя представят к награде. — А тебя? — Тоже не забудут, — улыбнулся капитан. — Главное, скорее выздоравливай. Я постараюсь навещать, как будет минутка. — Дим… А я смогу снова летать? Смягчившееся было выражение лица Позова вдруг стало непроницаемым. Антон тут же понял: дело плохо. — Врачи сказали, пока рано делать выводы, — деликатно ответил Дима. — Травма правда серьёзная. Антон, будет чудо, если ты сможешь полноценно ходить. Шастун смотрел на капитана несколько долгих секунд, прежде чем перевести безжизненный взгляд в потолок. Как так? Без неба? Всю оставшуюся жизнь? После стольких лет одержимости авиацией, начиная с авиамодельного кружка в школе и заканчивая успехами в академии? А как же другое увлечение — футбол? Даже на передовой в периоды затишья устраивались матчи между «стариками» и «желторотиками». Пионером Антон ходил в футбольную секцию, поэтому не отказывал себе в удовольствии вспомнить то время и погонять мяч. А теперь… Инвалидное кресло. В лучшем случае костыли. А как же боевые заслуги, требующие умножения? Не менее двух десятков звёздочек на фюзеляже самолёта, который теперь наверняка бережно латают механики? Нет, не может всё так бесславно пропасть… — Я поправлюсь. Всё будет хорошо, я смогу вернуться в строй. Дима взглянул на товарища с болью. — Шаст, лучше быть реалистом… — Он заметил, как поджались бескровные губы Антона. — Но ты прав, надежду терять не стоит. — Я ещё послужу Родине, — безапелляционно заявил тот, хоть это было больше похоже на выдох, чем на внятную реплику. С того разговора прошло почти полтора месяца. И чем дальше продвигалось выздоровление Антона, тем стремительнее гасла его надежда на полное восстановление. Кости, конечно, срослись после нескольких операций, и боль в ногах беспокоила по ночам всё меньше, но пытаться встать врачи по-прежнему запрещали. С контузией повезло больше: голос полностью вернулся к концу первой недели в госпитале, а головокружение прошло уже ко второй; амнезии не наблюдалось тоже. Тем не менее, Антон не находил себе места, злясь на собственные ноги и одновременно молясь на их поправку. Хуже всего дело обстояло с бездействием. Шастун не знал, куда деться от мыслей. Их поток не прекращался ни на минуту. Все страхи и переживания, скопившиеся за годы войны, вылезли на поверхность и атаковали сознание не хуже немецких истребителей. Как там дома, в Воронеже? Его ведь освободили в конце января… А как теперь будет Димка? Он изредка присылал письма и даже смог навестить друга ещё раз. В тот визит Дима рассказывал о переформировании состава и неопытных новобранцах, снующих по аэродрому и донимающих капитана просьбами отправить на боевое задание. Позов выглядел очень уставшим. В смысле, уставшим он выглядел весь последний год, но только сейчас Антон обратил внимание на то, сколько лет ему прибавили постоянные заботы. Дима казался куда старше своих двадцати четырёх. — Ещё и Катя писать реже стала, — сетовал он. — В последнем письме сказала, что устроилась на завод. Мол, дети подросли, их теперь можно оставлять с соседкой. У Димы были девочка и мальчик. Дочке не исполнилось и двух лет, когда отец ушёл на фронт, а сын родился уже без него, буквально спустя месяц после отъезда. — Боже, я ведь не видел, как она впервые пошла! А сын меня даже в лицо не знает… Антон прекрасно понимал, как сильно беспокоит друга эта тема. Но как помочь — не знал. Война всем поломала жизнь. У самого Шастуна дома остались мать и сестра. Обе пошли работать на фабрику сразу после его отбытия и писали письма довольно часто. Последнее из них лежало сейчас под подушкой: мама испещрила чернилами два с половиной листа, узнав о ранении сына. Время от времени Антон перечитывал строки, полные заботы и волнения, и украдкой смаргивал наворачивающиеся слёзы. Перед глазами вставали картины из прошлой жизни: простенький дом в четыре этажа, небольшая, но всегда чисто убранная квартира; мать готовит ужин на четверых, потому что вечером обещал зайти дядя Олег; сестра в соседней комнате разучивает на фортепиано что-то для школьного концерта; а за окном цветёт черёмуха и благоухает так, что готовиться к экзаменам совершенно невозможно… Черёмуха цвела и сейчас — май был в самом разгаре. Вот только Антону не побежать к реке проверять на прочность самодельные кораблики, не погонять на велосипеде в парке и не сходить в кино на новую картину. Антону даже просто не встать с кровати. Этот факт отравлял душу не меньше осознания, что двоих его друзей больше нет в живых. Во времена учёбы в академии Дрон усерднее всех зубрил теорию и помогал товарищам с задачами по физике, а Журавль частенько просыпал утренние занятия, зато был мастером импровизации на учебных полётах. И где теперь оба… В земле, под фанерными звёздами, как и добрая часть бывшей эскадрильи. Эта дыра в груди, казалось, никогда не зарастёт. Трудно привыкнуть к смерти — даже если видишь её постоянно. Еженощно друзья являлись Антону во снах, смотрели стеклянными, холодными глазами, неизменно полными укора. Шастуну хотелось вырваться из сводящих с ума больничных стен, взмыть на крылатой машине в небо, отомстить проклятым фрицам за убитых товарищей и искупить свою вину. Но всё, что он мог сделать, это тоскливо глядеть в окно и вариться в котле собственной совести. Конечно, виноватых тут нет. А на душе всё равно скреблись кошки. Не уберёг, не спас, не подоспел вовремя… А ведь постарайся Антон чуть больше, друзья могли бы быть сейчас живы. Так прошло ещё две недели. Дима больше не приходил — был самый разгар масштабных операций по уничтожению немецких самолётов на вражеских аэродромах. Антон отчаянно скучал по другу, по полётам; но суровая реальность предстала перед ним очередным солнечным утром, когда к койке старшего лейтенанта Шастуна подошёл сам главврач в сопровождении медсестры Наташи. — Ну что, Антон Андреич, как наше самочувствие? — Прекрасное, товарищ доктор, — быстро ответил тот, переводя взгляд с врача на топчущуюся рядом Наташу. Та незаметно подняла большой палец: мол, старик в хорошем расположении духа, можешь попытаться. — Скажите, когда мне уже можно будет встать? — напрямик спросил Антон. Главврач смерил критическим взглядом его довольно безжизненные на вид ноги (гипс сняли прошлым вечером). — Что ж… думаю, сегодня тот самый день. Шастун встрепенулся, не веря своим ушам, и тут же с энтузиазмом принял сидячее положение. — Вы можете шевелить ногами? — Да! — Хорошо. Аккуратно спускайте их вниз. Антон повиновался. Больно не было, но ощущение свинца в атрофировавшихся за два месяца конечностях присутствовало. Дальнейшая проверка ног на прочность показала, что кроме свинца они ещё и набиты ватой, потому что Шастун едва не рухнул со своей двухметровой высоты на пол, слишком поторопившись встать. Пришлось с помощью Наташи сесть обратно на постель. — Всё ясно, — заключил главврач. — Что ж, мальчик мой, будем заниматься реабилитацией, учиться заново ходить. Нужно вернуть мышцы к жизни. Это будет трудно: предупреждаю, вам понадобится вся ваша воля, если хотите снова встать на ноги. Посмотрим на результаты недели через две. А результаты оказались впечатляющими. Надежда на избегание инвалидного кресла стала тем, за что наконец можно было уцепиться. Каждый день Антон под строгим руководством Наташи делал по несколько шагов, количество которых стабильно увеличивалось — поначалу на костылях, а потом и без. К середине второй недели Шастун уже мог самостоятельно пройтись. Сделав это в первый раз, он, к своему удивлению, заметил в Наташиных глазах слёзы. — Антон, миленький… — только и вымолвила она. И всё же полное выздоровление в военное время было непозволительной роскошью — по крайней мере для старшего лейтенанта Шастуна. Ему хотелось в бой. Как только ноги пришли в более-менее подвижное состояние и Антон начал ходить увереннее, первым делом он отправился к главврачу за ответом на самый животрепещущий вопрос: «Когда я смогу вернуться в авиацию?» Доктор снял очки и глубоко вздохнул. — Вам бы в тыл поехать да как следует в себя прийти, реабилитацию завершить… — Но я должен вернуться в строй! — Что ж, ваше желание — ваше право. Однако ноги могут подвести в любой момент. Боюсь, в авиацию вас пока не пустят. Я дать вам разрешение тоже не могу. И самолётом рисковать будете, и исходом боевых задач, а в небе риски и ответственность уж повыше, чем на земле… У Антона внутри всё ухнуло. — Но… как так?.. — Товарищ Шастун, вам ведь всего двадцать один, — заглянул в медицинскую карточку доктор. — Неужто совсем не хочется пожить? — Мне хочется принести пользу своей стране, — упрямо заявил Антон, игнорируя вставший в горле ком. — Почти вся моя эскадрилья полегла, товарищ главврач. Этого я фрицам простить не могу. Мой лучший друг продолжает сражаться там один. За этими словами последовал долгий испытующий взгляд из-под круглых очков. — Я понимаю. Что ж, если вам так неймётся… Можете попробовать другой род войск, где нет перепадов давления и чрезмерной подвижности. — В авиации её и нет! Но врач был непреклонен. Чертыхаясь, Антон вернулся к своей койке и попросил у Наташи бумаги и чернил. Нужно написать письмо Диме… Быть может, он замолвит словечко перед майором.