Собачья жизнь. История первая. Волкодав.

Нам до собак еще расти… Чтоб вровень встать с их благородством! А им, вовек, не доползти, До человеческого скотства… А.Розенбаум

Когда-то, совсем-совсем маленьким, он хотел стать кинологом. Тогда он такого мудреного слова не знал; ему просто нравились собаки. В военном городке мелких шавок почти не водилось, потому ассоциации с этими животными были связаны с благородством и привязанностью к человеку, каким-то потаенным желанием дорасти, дотянуть до псиной стати и мудрости в глазах. Позже с собаками он столкнулся уже на собственной службе. Взрывы, теракты, поиск раненых и пострадавших военных — и отряд кинологов, всегда работавших на таких местах. И снова собаки — рабочие, чуткие, талантливые. Ищущие, находящие, спасающие. Напоминающие, что надо вот так же — за тарелку похлебки и усталого удовлетворения, когда напарник треплет по холке. У них тоже не всегда получалось, но привязанности к собакам это не отменяло. Эта привязанность шла с ним всю жизнь, и иногда, когда эта самая жизнь припирала к стенке, на помощь приходили ассоциации. Собачьи. Но не зря же один очень славный скоропомощный доктор написал, что «нам до собак еще расти, чтоб вровень встать с их благородством». Такие ассоциации помогали. Разобраться. В окружающих или в самом себе. Вот и сейчас вновь пришло время ассоциаций — ситуация располагала. Нарышкина оказывается совсем не такой, как он ожидает. Мелкая — чтобы посмотреть ему в глаза, ей приходится задирать голову, что она и делает с крайне независимым видом. Воинственно настроенная. Огрызающаяся, как маленькая сучка побитого жизнью и сапогами двортерьера — слишком привычны предательство и тычки по худым ребрам. Она говорит прямо, в лоб. Не увиливая, не вычерчивая витиеватые формулировки. Смотрит глазами цвета бутылочного стекла, прячет руки в карманы медицинского халата и в очередной раз раскладывает ему по полочкам то, что он, в силу военной наивности, не может понять на гражданке. Ему хочется на неё злиться, но не получается даже хмурится. Её поведение ему понятно. Елизавете Владимировне — имя не получается сокращать даже мысленно, — все равно, кто перед ней. Плевать, что от породы только скулы — высокие, точеные, — её уважения еще надо заслужить, добиться, доказать. Дело не простое: она слишком привыкла огрызаться на любую протянутую ей руку. Но ему отчего-то думается, что именно вот такие собаки порвут за своего хозяина любого — только надо заслужить, защитить, помочь. Жаль, он никогда не любил мелких дворовых собак. Другое дело Алабина. Экстерьер настоящей породистой овчарки. Не слишком крупная, но важная и знающая себе цену. Спокойная, услужливая — но в меру. Она не лезет на рожон. Отвечает, когда спрашивают, но не делает попытки показаться умнее хозяина. Он чувствует себя рядом с ней неразумным мальчишкой с доверчиво распахнутыми миру глазами, и это чувство неожиданно приятно. Элечка — имя прокатывается на языке шоколадной конфетой — это гордость и желание зарыться пальцами в искрящуюся лоском холку. Породистость, ухоженность в каждом движении и, как медали, завоеванные на выставках, мужчины. И он — всего лишь один из них. В детстве у него была аллергия на шоколад, и смачно врезав Заславскому, он думает, что она вернулась снова. В глазах титулованной служебной псины легкая насмешка — а чего он, собственно, ожидал? Попытку «вернуть семью» собственной бывшей жены, Иван воспринимает с искренним смехом. Маша — классическая левретка. Неудачная подделка под борзую, которую он не рассмотрел, поспешив со вступлением в брак — слишком красивой и породистой она казалась. Молодой был, плохо разбирался в людях. Со временем лучше не стало, но извлекать уроки из прошлого он умеет. Маша классически истерит, сыпет обвинениями и громкими фразами, закатывает глаза и отыгрывает спертое дыхание. Привычное тявканье даже не раздражает, просто вызывает усталость и желание выставить мелкое недоразумение за дверь, заперев ту на все замки. И у него впервые хватает на это сил. Возвращение в больницу в качестве рядового хирурга — поражение, которое он не может принять с честью. Он и не принимает. Не сопротивляется, делая вид, что плывет по течению. Скатывается в тупое созерцание, глуша вечную головную боль таблетками. И отупевая с каждой принятой. Это не может оставаться незамеченным долго, в конце концов, он не мастер скрытности и маскировки. И то, что его ловят раз за разом на недопустимом для хирурга его уровня поведении даже приятно — вокруг него хорошие люди. Жаль, себя к ним отнести он уже не может. Он наблюдает за старым сторожевым псом Михалычем, который верно несет службу медицине и людям, несмотря на тяжелый жизненный путь. Думает, сможет ли также или не потянет в силу собственного дурного нрава. Он не Щукин, он не смирится, не сможет вот так — честно, преданно, не тая глухой злобы. Наблюдает за шавкой Плющевым. Глупый, самонадеенный, готовый на любой трюк ради заветного куска колбасы — лишь бы тот был побольше да повкуснее. И плевать, если придется загрызть кого-то на смерть. Наблюдает за тем, как матереет, растет над собой Антонов, изначально показавшийся ему такого же сорта, как и его коллега. Но нет, ошибка теперь бросается в глаза. Алексей далеко не шавка. Молодой, не обученный, думавший, что нагревать лапу на пациентах — это правильно. Его так научили. Ему не объяснили и не привили иные принципы. И Иван рад, что именно он открыл ему глаза, заставил задуматься. И теперь наблюдает гордого пса, добермана, отмытого от уличной грязи, и поражающего своей статью. Потому что вот так правильно. Даже если непривычно. Галаева — это борзая. Не подделка, как Маша, а степенная, красивая псина с правильной родословной и безусловным чутьем. И он знает, что она опасна. Чует, как она делает на него стойку, и думает, выставлять ли для защиты руку или позволить ей вцепиться в себе в горло. Пока сил еще хватает смотреть ей в глаза, выдерживая незримый поединок характеров. Что ж, главное с охотничьими собаками он усвоил давным-давно — бежать нельзя. Он и не собирается. Ему просто некуда. Просто не осталось тех, кому он бы был нужен.