Собачья жизнь. История первая. Волкодав.

Мои друзья, все потихонечку, но сходят с ума: Сорокалетним это даже идет. Нас не пугает в перспективе ни сума, ни тюрьма, Но, впрочем, это как кому повезет. Мы одолели перевал, но не открыли долин, Хотя и это — не большая беда. И мы летим и замечаем: в необъятной дали Уже привратник открывает врата. Осенний ветер — ирландский сеттер. Хвостом виляя кружит вальс над мостовой. Хочу заметить, осенний ветер Один на свете понимает, что со мной. С.Данилов

***

Всю жизнь она ощущает себя дворнягой: безродным приплодом с прочерком в графе «отец» в свидетельстве о рождении; заклейменной вечно быть где-то там, позади лучших, породных щенков. Это преследует её выбивающейся из сил матерью, берущей лишние смены, чтобы накопить на самые красивые белые банты для своей первоклашки. Это давит презрительными взглядами одноклассников и сочувствующими учителей. Это просто выводит из себя, заставляя срываться: сначала в слезы, потом в злость, позже — в приступы одержимого вгрызания в гранит науки. Потому что стать врачом — её единственный шанс доказать, что она тоже может стать… Её слишком часто бьют. Приручают, протягивают ладонь, чтобы потом отшвырнуть отрезвляющим пинком и посмеяться. И это странным образом не озлобляет её, но и не делает сильней. По крайней мере, так она думает. Она уезжает из Челябинска, надеясь, что здесь, в близости от столицы, все сложится иначе. Уезжает, воодушевленная штампом в паспорте и мыслью, что вот этот человек — не предаст. Что вот с ним — будет лучше. С ним — жизнь перестанет быть собачьей. Но в Н-ске все становится лишь хуже. Она не вытягивает совмещение сразу и всего: быта в убитом общежитии, учебы по ночам и работы, высасывающей все жилы. Она не тянет, просто не тянет. И эта мысль предательски разъедает все её существо. Подтачивает, заставляя отступать. Первым поражением становится хирургия — уйти оттуда, предпочтя другое направление, проще, чем переубедить всех вокруг и саму себя, что она может, что она справится. Муж старается держать лицо, но все равно кривит губы, вроде бы сочувствующе. Беда в том, что Елизавете не нужно сочувствие, ей нужна поддержка и вера, чертова вера в то, что она тоже чего-то стоит. На новость о беременности её муж реагирует презрительно скривленными губами и долгими рассуждениями о том, что это так не вовремя. Может быть поэтому Лиза даже не удивляется, когда теряет ребенка. Муж, которому светит очередное повышение, вздыхает облегченно, расправляет плечи шире, устремляясь к новым горизонтам, а ей… ей хочется забиться под лавку и повыть, но приходится выйти на работу — на этот раз в инфекционное отделение первой горбольницы. Когда Елизавете вновь удается забеременеть, она просит развод сама. Так — проще. Так и она, и её муж, уже собирающий вещи для переезда в Москву, вздыхают с облегчением. Она становится матерью. Затем — заведующей инфекционным отделением ГКБ №1. Затем — заведующей Красной Зоной. Последнее — в расчете высокого начальства на уступчивость и лояльность с её стороны. Никто не берет её в расчет — слишком мелкая и дворовая, но в скором времени убеждаются: у нее есть не только зубы, но и характер. Она строчит запросы и докладные. Перестраховывается, быстро учится и схватывает на лету все коррумпированные цепочки. Учится огрызаться на тех, кто тянет руку покровительственно потрепать её за холку — никто не желает ей добра просто так. Не тянет бюрократические разборки в одиночку — не хватает породы и опыта; устает до позорных срывов; но с появлением Хлебникова становится легче. С его появлением она снова верит, что в мире есть те, кто не ударят под дых. Иван — старый, потрепанный жизнью ирландский волкодав. Чуть неуклюжий с виду, крепкий, грозный, но добродушный пес. Защитник, принципиальный и чуткий врач, на которого бы равняться. А она огрызается в ответ на его не сильные щелчки по её влажному носу. Пытается кусаться и язвить в ответ на вполне закономерные вопросы и поступки. Дерзит, хотя так и тянет довериться. Слабость накатывает лишь однажды, когда пытаясь остановить поток её бурных изъяснений Иван целует её прямо в кабинете. И этот поцелуй — сшибающий с ног, выдергивающий почву из-под ног, перерастает в самое настоящее безумие. Яркое и пошлое, но такое всеобъемлющее, пробирающее до самых пальчиков на ногах, что из кабинета Елизавета выходит по настоящему оглушенной. И в тот же миг решает, что подобного больше не повторится. В конце концов, она лишь беспородная шавка, тогда как он… А потом Ивану просто становится не до того. Он слишком честный и благородный, и оказывается не готовым к тому, что и ирландского волкодава может растерзать стая даже не волков — гиен. И Елизавета так отчаянно хочет броситься на помощь, защитить, протянуть руку, но и здесь разочарование в собственных силах пришибает ее каменной плитой и словами Загорского: — Рыпнетесь еще раз, Елизавета Владимировна, и ваш мальчик будет ждать квоту еще долго, очень долго… Смерть пациентки, которую Елизавета не смогла вытянуть из-за ограниченности ресурсов и слишком долгого сражения с бюрократической машиной, которая — и это самое обидное — поддается, но слишком поздно, подкашивает. Ломает. Оставляет в её душе пустоту настолько сильную, что даже крики и нападение Алика, сына не справившейся с болезнью пациентки — мощного ротвейлера, готового вцепиться ей в глотку и разорвать ту, наслаждаясь её кровью — не впечатляет. Она его понимает. Она слишком хорошо его понимает. И поэтому она говорит то признание на камеру — она слишком устала, ей слишком пусто на крохотной кухне, а глаза напротив такие же бешено больные, как она сама. И только после его ухода, когда голодный до расправы зверь захлопывает за собой дверь, ей становится страшно. Сухой крик — истерика без слез, на одних голосовых связках и дыхании; Елизавета глушит его двумя руками, чтобы не разбудить сына и не напугать мать. Кричит, кажется, разрываясь на сотни мелких осколков, каждому из которых больно и дико страшно. И ей так хочется рассказать об этом хоть кому-то, что она почти уговаривает себя на встречу с Иваном, но того госпитализируют сначала в неврологию под присмотр Наны Вахтанговны, а потом и вовсе увозят из их городка. И дурацкое, лживое ощущение, что она осталась одна, прочно заседает где-то в груди. Впрочем, Ивану сейчас явно хуже. Она отсылает мать и сына в реабилитационный центр. Очередь подходит очень вовремя: весенние перепады погоды делают своё дело, приводя её в отделение травматологии с трещиной в лодыжке. Травма, банальная для периода гололеда, но от этого не менее обидная — ей приходится покинуть родное отделение на время больничного, и о фееричном возвращении Ивана в город она узнает только распахнув ему дверь собственной собственной квартиры. — Ты?