Собачья жизнь. История первая. Волкодав.

Почему-то в этом беспамятстве, когда голову взрывало приступами боли, вспоминалась какая-то ерунда. Сначала вспомнилась истерика левретки на тему того, что он не видел первого шага сына. Конечно, не видел. Он его маленьким вообще не видел. Он оперировал. И видел первые шаги безнадежных, казалось солдат, не до сына тут — хорошо, что вообще из роддома его забрать получилось. Потом — стажеры в учебно-полевом лагере, сопровождаемые стайкой девочек-журналисточек, слушательниц военного университета. Кому пришло в голову отправить этих щенков в армию — вопрос открытый. И если стажеры крови, конечно, не боялись, то журналисточки выдали роскошный сонм обмороков, который кто-то из стажеров прервал радикально, вылив на них ведро воды. Девчонки смешно отплевывались, остальные заразительно смеялись. Самой смешливой была та рыженькая. Как ее звали-то? Он не помнил… Еще была та стройка, на которой он орал на фельдшера, выдав потом серию из двух последовательных нокаутов. От воспоминаний даже на секунду перестала болеть голова и разболелась рука. Затем воспоминания стали ярче и осязаемей. Но и болезненней. Сначала — память под натиском боли листала его жизнь в абсолютно неподдающемся логике порядке — вспомнились веселые глаза сына, глядящего на него с Антоновым и его уверенный вопрос: «А вы чё влетели? Думаете, без вас не зашьем?». Потом под пальцами остановился Катькин пульс. И он даже не успел ничего сказать или сделать, как накрыла пустота, взорвавшаяся неожиданно, вдруг, сразу фейерверком дикого, быстрого, грубого — но именно такого, какой был нужен — секса прямо на рабочем столе. Только почему-то вспомнить лицо Елизаветы он не мог. Отдельно — помнил, а вот в тот самый момент — нет. От таких воспоминаний голова будто взорвалась изнутри, он лениво побрел за таблетками, и уже не понимал, в воспоминаниях или в реальности тихий голос Туридзе: «Ну и гадость вы пьете. Не делайте так больше, Хлебников. Завтра поборемся». Переезда, перелета и операции он не помнил. Первое, что он спросил, придя в себя, это был вопрос о местонахождении. — Сейчас придет доктор и все объяснит, — пискнула медсестричка и умчалась за врачом. Врач появился сразу же. И глядя в серные с рыжиной глаза хирурга, смотрящего на него внимательно и пристально, Иван успокоился. Глаза врача были абсолютно похожи на его собственные — внутренней уверенностью и силой, притаившейся на дне зрачков. — Почему я тут? — Потому что Нане хватило ума своих на стол не брать. Потому что в реабилитации военных мы понимаем больше. Да и просто потому что. Отдыхайте, у нас будет еще время поговорить. И они говорили. О войне и гражданке, о медицине и мире, о столицах и провинции, о больных и о тетках. Говорили, как могли говорить два военных врача, прошедшие Крым, Рым, огонь и медные трубы. Иван старательно скручивал в себе любопытство — экскурсия по известнейшей военно-медицинской академии была желанной, но запретной темой — больные должны болеть, врачи — лечить, а не экскурсии водить. Но верно говорят: для того, чтобы лечить чужие мозги, надо иметь свои. Желание пациента врач угадал, и в один из дней появился в палате с комплектом хирургической формы. — Переодевайся, — предложил тот, — и шагом марш на экскурсию. У нас внеплановый медицинско-экстремальный форум образовался, вот тебе и шанс посмотреть. И Иван смотрел. На клинику, на врачей, на взаимодействие врачей и спасателей. Ровно до тех пор, пока не наткнулся в коридоре на истерящего дядьку, отчитывающего капитана медицинской службы. Тот факт, что капитаном была женщина — значения не имел. Отчитав нервического майора, Иван повернулся на негромкие, но очень весомые аплодисменты: в конце коридора эту сцену наблюдали еще два врача. — Наука изгонять преподана на «отлично», — улыбнулся один из них. — А вы собственно, кто? — Полковник Хлебников, хирург, — на секунду замешкавшись, отрапортовал Иван. — Честь имею. — Полковник Ковалев, хирург, а это майор Рождественский, тоже хирург, — отрекомендовался и отрекомендовал старший из врачей. — Добро пожаловать! Ровно в этот момент у него зазвонил телефон. — Здравия желаю, товарищ генерал, — улыбнулся Ковалев. Было ясно, что звонивший генерал ему не просто старший по званию офицер, но и друг. — Слушаю вас. За время разговора Иван попытался уйти, но был остановлен властным: — Товарищ полковник, задержитесь! — Иван остановился. — Я не знаю, что такого стряслось в Н-ске, что главного врача горбольницы ищут сразу два министра, но, видимо, что-то случилось. Вам предписано вернуться. Нужна будет помощь — звоните. Не смею задерживать! — Честь имею. В своих кинологических ассоциациях Иван никогда не опускался до альтер-семейственных ассоциаций. Но тут в голову пришла одна, но сразу на пару семейств: кот из дома — мыши в пляс. И отчаянно хотелось рявкнуть в полный голос, но не рявкалось: на нем едва не со слезами на глазах повисли сестрички приемного, Инга, Антонов стиснул руку так, что Иван испугался за пальцы, а Карпенко как-то подозрительно дрожал лицом. Иван и сам боялся, что лицо дрогнет, когда увидел сына, поэтому до кабинета добрался почти бегом, выслушивая вводные заведующих на ходу. И только когда он остался один, выдохнул. Он вернулся. Вернулся победителем. Теперь осталось им остаться. Работы навалилось столько, что он забыл бы и пообедать, если бы не Нана Вахтанговна, бесцеремонно ввалившаяся к нему в кабинет с подносом: — Мне Тимур обещал голову за вас отвернуть, — довольно сообщила она, глядя как Иван с удовольствием уминает больничный обед. — А мне моя голова нужна. Я ею думаю. Ну и ем временами! С возвращением, Иван Андреевич! Этот перерыв в сонме дел оказался единственным, и разбирая диван, чтобы попробовать поспать, Иван вдруг сообразил, что её так и не видел. Спрашивать у медсестер, что с Нарышкиной — было глупо, но ответ нашелся сразу — в рабочем табеле. Список сотрудников и список пациентов больницы помог определиться с местонахождением Нарышкиной. Иван переоделся и вышел в поздний вечер. Дверь она открыла сама. И не успело с ее губ сорваться изумленное «ты?», как он смял расстояние между ними одним шагом, стиснул ее объятиях и, захлопнув ногой дверь, наконец поцеловал. Она не отшатнулась, приникла сама, одновременно срывая с него куртку и увлекая за собой. Он не сопротивляясь, сам перешел в наступление, обнимая, целуя, раздевая, укладывая на диван и нависая над ней. А в комнате плыла тишина и багатель Бетховена… Когда замолкла крайняя нота, он посмотрел на нее так, словно увидел впервые, словно выдохнув там, на пике, ее имя, точно также, как она выдохнула его, он создал ее новую, также, как и она его. — Элиза, я теперь буду звать тебя Элиза! — непонятно пробормотал он, терзая ее грудь благодарным на самом-то деле поцелуем, от которого Елизавета-Элиза совсем перестала соображать что-либо. — Тогда я буду звать тебя Иоанн, хотя нет, я буду звать тебя Грозный, — привычно огрызнулась она, тут же проваливаясь в бездну, которую разверзли для нее его губы на ее шее. — Я… Когда у нее хватило силы встать, она накинула его рубашку и ушла на кухню: сейчас самое важное — вода. А он, облизывая снова вмиг пересохшие губы, смотрел ей вслед не понимая, как он мог считать ее маленькой сучкой побитого жизнью двортерьера. Как мог так ошибаться в ней? Или это его вмешательство? И это он сам, своими руками и не только отмыл безродную дворнягу и изумился, увидев… Он еще не знает, кого. Но узнает — для этого ему нужно лишь чуть больше времени. Хотя нет, не ему — теперь уже им.