No Drama

      Потому что, кого я любил больше всех, тот лежал рядом со мною, спал под одним одеялом со мною в эту прохладную ночь,

... – и в эту ночь я был счастлив.

       Холод – это боль. Такая сильная. Такая мучительная. Такая бесконечная. Она приходит извне и тебе не подвластна. Сознание может выдержать все, но не тело. Человеческое тело слишком слабое. Оно начинает предательски дрожать. Мыслью эту дрожь не остановить, а вот она, кажется, способна остановить твое сердце.       Колени к груди: кофты на полный рост не хватает, только на его треть – не помогает. Открылась спина. Пусть мерзнет, согрею перед, потом спину, одновременно все равно не получится. Еще немного, и щека срастется с мокрым деревом, не спеша просовываю под нее красную от холода руку. До этого вместе со второй держал ее зажатой между ног: никудышные попытки распределить тепло между всеми конечностями поровну. Когда-нибудь это кончится. Ночь не может длиться вечно. Но время, кажется, застыло, замерзло так же, как и я.       Ветер. Леденящая влажность воздуха режет кожу микроклинками, заставляет морщиться – проверять, работают ли мышцы лица. Работают. Как-то ведь люди выдерживают и минус тридцать, и минус сорок. Да и для меня минус тридцать, даже с ветром, среди зимы не проблема. Почему же первые октябрьские холода так вымораживают? Все потому, что изнеженное летним и сентябрьским теплом тело еще не готово к атаке, забыло, что такое холод и как от него защищаться.       Расстёгиваю молнию, тянусь рукой во внутренний карман куртки за сигаретами: руке теплее, по телу гоняет сквозняк. Застёгиваю обратно: телу теплее, руку можно ампутировать. Сигарету в стучащие зубы, прикуриваю, дым на входе – тепло на выходе. Все прохожие курят: вдыхают холод, выдыхают тепло. Но дым вдыхаю я один. Шелестит кусок брезента, брошенный у подножия лестницы, ведущей вниз к подвальному помещению у бара. Раньше там тоже был бар – закрыли.       – Паш, ты примерз тут, что ли?       Зовёт Илья, друг со времен школы, один из немногих, с кем поддерживаю связь до сих пор. Иногда пересекаемся по работе, иногда – выпить. Бросаю сигарету, возвращаюсь в бар.       – Мне пора: завтра за соцработника.       – В субботу будешь?       Суббота? Ах да, суббота – днюха то ли Дрюхи, то ли Толи, в общем какого-то общего знакомого.       – Не могу, весь день с мелким буду, – вообще-то могу: с Настей при желании можно договориться, вот только нет этого желания.       – Все с вами ясно. Тогда до созвона.       – Угу.       Надеваю куртку, направляясь к выходу.       – Спасибо.       Пропускаю внутрь двух молодых леди, удерживая дверь в открытом состоянии, а затем выхожу сам. Ветра уже нет – Stille, но звуки есть, например, шуршание брезента внизу у лестницы. Секунд пять смотрю туда и уже собираюсь смотреть оттуда, как край «паруса» приподнимается, открывая ботинок, ботинок на чьей-то ноге. Еще немного, и пропустил бы.       – Эй?       Stille.       – Эй, есть там кто живой?       Шевелится. «It’s alive!» Спускаюсь по ступенькам. Наклоняюсь к парусине, отбрасываю.       – Мммм… хо-ло-дно, – отстучало зубами «живое».       – Знаю, что холодно. Могу отвести в тепло, если хочешь.       – Ни хуя мне не надо, верни одеяло.       Одеяло?       – Ты про… – вырывает брезент из руки чуть ли не вместе с плотью, руку обжигает болью. По моей первой оценке «живое» не так давно было молодым парнем лет двадцати – двадцати пяти. Не так давно – это не больше полугода назад, но и не меньше, принимая в расчет степень загорелости кожи, зарастания лица и загрязнения волос. Однако улица для него все еще в новинку: одежда – пока еще своя, причем летняя, и место для ночлега выбрано неудачное. Черт, с вокзала сейчас, наверно, попрут, и отогревы еще не начали работу. – Слышь? Километрах в двух отсюда, к западу, пролегают теплотрассы…       Stille.       Так ведь и помереть недолго, если только это не то, чего он добивается. Эх. Веду собачку вниз, снимаю куртку, приподнимаю «одеяло» и сую, как мне представляется, ему прямо в морду.       – Дарю, – разворачиваюсь, поднимаюсь по лестнице. Бегом к машине. Не думайте, я не каждому бомжу раздаю одежду, не свою уж точно. Просто… работа у меня такая.       Графитовый карандаш, ведомый конфигурацией из трех пальцев, аккуратно выводит линию за линией. Уроки ИЗО в школе не прошли даром, хотя, если быть откровенным, инструмент мог бы быть и помягче. Отрываю карандаш от бумаги и смотрю на золотую надпись: «2H». Так сложно купить ребенку нормальные карандаши?! Не забыть захватить в следующий раз. Так, последний штрих, и вуаля!       – Дядя?       – Дядя.       – Еще наисуй.       – Что нарисовать?       – Дядю.       – Снова дядю?       – Да.       – Может, на этот раз тетю?       – Вадно.       Повторяю алгоритм «Палка-палка-огуречик», только теперь на голове человечка появляются пружинистые кудряшки.       – Дядя!       – Какой же это дядя, если это – тетя?       – Тетя? – переспрашивает, но в глазах ни капли сомнения. Да скажи я, что это – пингвин, он и тому поверит: слишком мало еще знает о мире, но срок неведения краток.       – Да, тетя. А сейчас я нарисую Колю.       – Колю? – показывает на себя пальцем.       – Ага.       Рисую еще одного «дядю» поменьше. Тычет пальцем в листок.       – Коля?       Киваю.       – Исуй еще дядю.       – Еще дядю? Зачем? – думаю, моим творческим способностям можно было найти применение и получше. К примеру, я потрясно рисую черепа, машины, цветы, худо-бедно, но могу изобразить крокодила, а ему все дядей подавай. Думаю, а сам тем временем выдаю очередной шедевр.       – Дядей надо раскасить.       – А как же. Сейчас все будет, – беру цветные карандаши. – Твою мать! Почему у этого ребенка холодное оружие вместо нормальных карандашей?!       – Потому что нормальные карандаши в руках у твоего ребенка живут лишь две секунды.       О, явилась, и как я прохлопал хлопок двери?       – И чем вы с папой занимались весь день? – садится рядом с сыном на ковер.       – Гуяли, ели, спали, смотъели теевизор, исовали.       – Что тут у нас? – берет с пола произведение искусства, разглядывает. – Ну это, понятно, папа, это – Коля, это – я, а это кто?       – Дядя.       – Какой такой дядя? – в глазах промелькнуло подозрение.       И не надо ТАК на меня смотреть: я тут ни при чем.       – Да брось ты, Насть, у него тут все – дяди.       В подтверждение моих слов Коля поочередно ставит палец на каждую изображенную фигуру:       – Дядя, дядя, дядя и дядя.       – Видишь?       Настя тяжело вздыхает и, поднявшись, уходит в спальню. Улыбаясь, подмигиваю мелкому:       – Спасибо.       – Пожавуста, – отвечает, как учили, так и не поняв причины моей благодарности.       Мы с Настей расстались около года назад. Расстались по-хорошему, оставшись друзьями и вдобавок родителями. Сейчас никто из нас не смог бы назвать причину. Вряд ли всему виной то видео, что она у меня нашла. Возможно, это была моя, а может, ее работа. Или это было что-то банальное, вроде «прошла любовь, завяли помидоры»? А может, ее и не было никогда, и наша университетская дружба, стремясь перерасти в нечто большее, так и не одолела последний барьер. В общем, «не сложилось». И в этой избитой фразе смысла больше, чем в наших отношениях.