No Drama

      – Ооо, Пашок, давненько тебя не видел. Грелся в теплом месте?       – Ты бы тоже был в теплом месте, если б…       – Перестал пить. Да-да, знаю, но не все так просто, как кажется, Пашок.       – Жить вообще непросто. Пьяным легче жить и легче умереть.       – Паш, кончай болтать, смотри: уже очередь выстроилась, – торопит коллега.       – Что у нас сегодня?       – Свекольник, – отвечаю, протягивая горячую тарелку Михе.       – Жиденькое и горячее – самое то. Мне бы, Паш, хлеба побольше, а? На завтра.       – Подойдешь позже, посмотрим, если что-то останется.       – Угу, – дует на красноватое в чашке, уходя и освобождая место следующему, уже незнакомому мне лицу.       – Вечер добрый.       – Добрый.       «Южный мост» – точка, недавно появившаяся в нашем маршруте. Это место всегда было приютом для потерявших кров: полуразвалившаяся эстакада, проводящая машины через богом забытые и годами неиспользуемые железнодорожные пути, – надежное укрытие от холодных ветров и жаркого солнца. Хотя выезжать так далеко за черту города чревато потерей автобуса, мы все же решили рискнуть. Миха – здесь новичок, как и мы, но я его помню еще с других точек. Кажется, все то время, что я работаю на автобусе, он был здесь, рядом, везде и нигде конкретно. Славный малый, хотя какой он малый, ему, наверно, лет пятьдесят. Может быть, и меньше, на улице никогда нельзя сказать точно, улица отнимает у людей их годы и редко возвращает назад.       – Ну так что, что-нибудь осталось? – шепчет мне Миха, снова объявившись, когда мы уже собирались уезжать.       – Осталось, Миха, осталось, – вздыхаю и даю ему два последних кусочка хлеба. Так, само собой, не положено, но кому от этого хуже? Да и просит мужик о таком впервые, может исправляется: пить бросил да есть больше стал. – Слушай, Мих, – решил я воспользоваться его чувством благодарности, – у вас, случайно, новенькие не появлялись?       – Как не быть новеньким? Новенькие есть всегда, каждый месяц кто-нибудь новенький.       – Ну, каждый месяц это ты, конечно, загнул.       – Верить или не верить – это твое дело, а люди приходят и уходят.       – Не припоминаешь никого молодого – парня лет двадцати, может больше, с полугодовым стажем?       – Эх, таких молодых у нас редко увидишь, сам знаешь, где они водятся.       – Что, совсем никого?       Прищуривается. Смотрит недоверчиво, машет рукой, мол, была не была.       – Есть один. Как зовут, не знаю, но все его Лешим кличут. Зеленый совсем.       – Поэтому Леший?       – Нет, Пашок, Леший, потому что из леса вышел. Очнулся в лесу, ничего не помня, даже имени своего. Так, по крайней мере, мне рассказывали.       – Ясно. Слушай, Мих, ты не мог бы мне оказать услугу?       – Смотря какую.       – Ты если этого Лешего увидишь, расскажи ему о нашем приюте: молодой совсем, жалко, если оступится.       – А ты думаешь, он не знает? Тут-то, поди, все о вашей ночлежке знают.       – Если знают, что же не приходят?       – А на это, Пашок, у всех причины свои.       – Ладно, ну тогда сюда его приведи, хоть поест.       – Ну, если встречу… – поворачивается, – бывай.       – Ага.       – Значит, говорите, документы были.       – Были.       – Но вам их не отдали.       – Как откинулся, мне и сказали, что их нет. Спрашиваю, куда дели, не отвечают. Потерялись, говорят, возможно. Я им: «Как же мне теперь быть, без документов-то? И на работу не устроишься, и с жильем», а они меня сюда отправили.       – Как же они меня уже… – вырывается у меня, но все же удерживаюсь и не договариваю. Парню не станет легче, если узнает, что не у него одного документы «потерялись». С Ильей говорить бесполезно: не их ведомство. Чем дольше работаю, тем больше разочаровываюсь в людях. Не в отдельных представителях, эти-то меня как раз приятно удивляют, а в человечестве в целом. – Ну что ж, Дмитрий, будем восстанавливать утерянное.       – Паш, занят? – спрашивает голова – голова Бориса, моего коллеги, торчащая из приоткрытой двери.       – Как видишь, – глазами указываю на сидящего передо мной человека.       – На секунду можно?       Извиняясь, встаю из-за стола и подхожу к голове Бориса. Головы Бориса, как и его самого, сегодня здесь не должно быть: на этой неделе он работает вечером. Предчувствую неладное.       – Подменишь меня вечером в автобусе?       Черт! А ведь были планы…       – А что такое? – как будто мне действительно важна причина.       – Да зуб убивает, не могу, вторую ночь не сплю. Думал, днем схожу, вечером отойду, а завтра как огурчик.       – Думаешь, за день оклемаешься?       – Подумаешь, разговаривать не смогу. Велика беда. В нашем деле главное – слушать.       – Ладно, иди, разбирайся со своими зубами.       – Спасиб, Паш, я в долгу не останусь, ты ж знаешь.       Знаю.       – Пашок, ты снова с нами! А я думал, эта неделя – Борькина.       – Неделя – Борькина, а среда – моя.       – Вон оно как. Ясно.       – Хлеб добавочный нужен?       – Нет, Пашок, сегодня обойдусь и этим, спасибо.       – Ну смотри.       – Добрый вечер.       – И вам, – вежливо улыбаюсь подошедшей девушке и отдаю тарелку с гречкой. Лицо девушки смутно ассоциируется с именем Катя, но точно сказать не могу: вижу ее редко, чаще она попадает в смены Бориса. Получив еду, девушка не уходит. – Что-то еще?       – Да, мне бы пластырь одноразовый: мозоль натерла, чертовы сапоги! – бросает яростный взгляд на красную лакированную обувь поверх черных капроновых колготок. Одним разом тут явно не поможешь.       – Да, конечно, – тянусь за аптечкой. Достаю несколько пластырей и протягиваю «Кате». Получив все нужное, девушка так и не сдвинулась с места.       – Еще что-нибудь?       – Дааа, – тянет она, – думала, нужно что-то еще, да вот не могу вспомнить, – говорит она и смущенно оглядывается по сторонам.       – Милочка, ты тут не одна, – торопят ее с другого конца очереди. На миг обернувшись, «Катя» снова смотрит на меня, растерянно закусив губу.       – Давайте так, вы поедите, а потом, если вспомните, что хотели, подойдете снова, хорошо?       С облегчением вздыхает и, согласно кивнув, устремляется прочь. Кажется, боль от сапог уже не представляется ей высшей точкой дискомфорта.       – Ты ей нравишься.       – Что? – раньше, чем до меня дойдет смысл сказанного, раньше, чем я увижу лицо говорящего, я вижу его куртку – мою куртку, черную, с капюшоном, болоньевую куртку на рыбьем меху. Глаза – вверх, на лицо. Не узнаю. То есть это он, тот самый парень, вот только запомнил я его совсем другим. Или мне казалось, что запомнил. Хреновая память на лица. Больше мне нечего добавить. – Что? – повторяю вопрос, уже и не помня, к чему он задавался.       – Хотела презервативы попросить, но постеснялась – ты ей нравишься.       – Да ладно, Шерлок, чтобы стесняться просить презервативы, не нужно, чтобы кто-то нравился, достаточно просто быть девушкой.       – Она уже давно не девушка и уж тем более не просто девушка.       – Не для меня.       Затягивается. Отросшие, каштановые навскидку волосы спутаны в натуральные дреды. На лбу – розовый росчерк шрама. Светло-карие глаза смотрят преувеличенно дерзко. Вручаю парню его порцию.       – Это ты просил Миху меня привести?       – А ты Леший?       Оба вопроса остаются без ответа. Уступив место следующему в очереди, парень уходит. Какое-то время мне еще виден дымок сигареты, но вскоре и его рассеивает тень моста.       – Будем читать казку?       – Хочешь сказку?       – Мама всегда читает, когда я иду пать.       – Видишь ли, все потому что мама умеет читать, а папа… – в последний раз читал вслух в классе четвертом.       – Не умеешь?       – Да все я умею, просто не так хорошо, как мама. Ладно, давай сюда свою сказку, – беру первую попавшуюся книжку, открываю содержание.       – Так, что тут у нас… «Колобок», «Волк и семеро козлов»…       – Козьят.       – Ну да, «козлят», а я что сказал? Видишь: я не так хорош, как мама. Что там дальше… «Мальчик-с-пальчик».       – Мальчик.       – Ну мальчик так мальчик, – листаю до нужной страницы и двигаюсь назад в постели, пока не нахожу опору в виде кроватной спинки. Жду, пока усядется рядышком, и начинаю. – Жил старик со старухою. Раз старуха рубила капусту и нечаянно отрубила палец. (Мда, заебись детская сказка). Завернула его в тряпку и положила на лавку. Вдруг услышала – кто-то на лавке плачет. Развернула тряпку, а в ней лежит мальчик ростом с пальчик. Удивилась старуха, испугалась: – Ты кто таков? – Я твой сынок, народился из твоего мизинчика.       – Не мизинчик.       – А?       – Не мизинчик, – показывает на яркую иллюстрацию ниже. – Другой пайчик.       А ведь он прав: на картинке у старухи перевязан указательный палец.       – О, какой молодец, заметил. А в сказке сказано: мизинчик.       – Почему?       Пожимаю плечами.       – Может, художник что напутал, хотя стой, знаю: это они специально так сделали, чтобы тебя проверить.       – Правда?       – Ну да. Видишь, какой ты наблюдательный. Я бы никогда не заметил. И в кого ты такой?       Ну уж точно не в меня.       – Ладно, проверку прошли, давай читать дальше. Взяла его старуха, смотрит – мальчик крохотный-крохотный, еле от земли видно. И назвала его Мальчик-с-пальчик.       Буквы проносятся перед глазами, слетают с языка, ударяются в зубы, зудят по губам, не оставляя и следа в голове. Что называется: смотрю в книгу – вижу фигу. Вот только вместо фиги – обросшее лицо, хамоватые глаза, цвета вымученного чая, и моя экс-куртка, словно накинутая на вешалку, висит на худых, но широких плечах. Даже совестно перед Колей. Я должен быть здесь, в этом моменте, и нигде больше. Он, в конце концов, обычный беспризорник, каких я на своем веку повидал немало и, уверен, еще повидаю, а сын у меня один. Правда же? Отрываю глаза от листа и поворачиваю голову: спит. И как давно? Для кого я, спрашивается, распинаюсь тут? Кладу книгу на стол, укладываю пацана как положено – надо ж было умудриться заснуть сидя, вот бы мне его неприхотливость! Теперь можно подумать о чем угодно. Вот только «что угодно» не спешит всплывать в голове. Перед глазами встает лишь отрезанный палец бабули. Вот так фига!       – Фпас, друвыще, фпасибо, – улыбаясь, Борис хлопает меня по плечу.       – Не за что, – натянуто улыбаюсь в ответ. – Уверен, что одного дня хватит? – надежда невелика, но попробовать стоит.       – Да увэ вфе нормально, ну ии пофти, – отвечает парень, залезая в рот рукой, словно пытаясь что-то поправить.       – Знаешь, ты говоришь сейчас почти как мой Колька, но решать тебе, конечно.       – Что это ты у наф вдруг в добровольцы ваделалфя? Или у тебя ф кем-то навначено вечером? Не ф Катькой, флучаем?       – Хуйню не неси, я из вежливости предложил.       – А, ну рав ив вевливости, то фпасибо, но, иввини, мне фамому рабочие чафы нувны.       – Как знаешь.       Да. Простая вежливость. Не присущая мне простая вежливость. Наверное, из-за нее я и отказался, когда Борис предложил мне отдать долг, выйдя вместо меня в понедельник вечером. Из-за нее же я всю субботу проторчал с Колей в зоопарке, закончив вечер уже в обычном парке. И уж точно она виновата в том, что все воскресенье я провел, тупо пялясь в телик, в надежде, что уж этот день пройдет быстрее предыдущих трех. Наивный.       Семь часов вечера. Понедельник. Этого часа я ждал. Ждал зачем? Как всегда, раздаю еду. Вон и Миха на подходе. Сегодня он почему-то оказался в очереди последним. Как? Уже последний? Так быстро?       – Как оно, Пашок?       – Да как обычно.       – Хмм.       – Что-то не видел сегодня Лешего.       – Я его уже несколько дней здесь не встречал, да и под мостом, хотя нет, вчерась ночевать приходил.       – Ясно. Приятного аппетита, Миха.       – Спасибо, Пашок. Постой, что-то ты расщедрился. Куда мне две порции?!       – Отдашь Лешему, если увидишь, а нет, так сам съешь. Не пропадать же…       – Понял. Ладно, до завтра, Пашок.       – До завтра.       – Тебе что, больше всех надо?       – Что надо? – ответа я не получаю, а удостаиваюсь упрекающего взгляда и рук, засунутых в карманы рваных – и так не было задумано – джинсов. – Поговорим позже. Бери свой ужин и не задерживай людей, – этот тон я использую, когда отчитываю сына или хочу от него чего-нибудь добиться. На Лешего, чей возраст явно ближе к моему, чем к Колиному, он, к моему удивлению, тоже действует. Парень забирает тарелку и отходит, не покидая зоны видимости, я же тем временем продолжаю делать свою работу.       Закончив, я не стал дожидаться, когда Леший почтит меня своим вниманием, и сам подошел к нему.       – Прости, я забыл, на какой вопрос должен был ответить, – говорю ему и подсаживаюсь рядом на металлические перила никому не нужного дорожного ограждения. Однако холодные, пусть и не совсем бесполезные. Молча встает и направляется к урне, чтобы избавиться от пустой пластиковой посуды. Возвращается на прежнее место. К этому времени успеваю освежить память. – Хочешь знать, зачем я этим занимаюсь?       – Нет, – довольно грубо отрезает он. – Причины твоей филантропии меня мало волнуют. Хочешь ли ты мира во всем мире или просто тешишь свое тщеславие – мне по барэби. Я лишь хочу знать: почему я.       Вот и мне интересно. Достаю сигарету и прикуриваю. Тяну время, раздумывая над подходящим ответом. Протягиваю ему пачку.       – Хочешь?       Берет. Прикуривает. Слежу взглядом за сигаретой, фильтр которой тут же прячется где-то между пальцами Лешего и его бородой. Рта нет. Интересно, как выглядят его губы? Какой они формы? Цвета? Что только не приходит в голову, кроме ответа на его вопрос.       – Я не знаю.       Смотрит без понимания и без удивления, без эмоций вообще.       – Честно. Отчасти, – молчит с минуты две. – Значит, хочешь помочь.       Киваю.       – Как?       – Ну, ты мог бы прийти к нам в приют.       – Зачем?       – Хотя бы помыться.       На секунду вижу сверкнувшие зубы там, где должен быть рот. Улыбка?       – При моем образе жизни чистым ходить вредно.       – Вообще-то, твой образ жизни – как раз то, от чего я хочу тебе помочь избавиться. Получишь койку, еду, попробуем подыскать тебе работу. Найдем родственников, если захочешь.       – С чего ты взял, что меня что-то не устраивает в моей жизни?       – Насколько мне известно, выбор был сделан за тебя и сравнивать тебе особо не с чем.       – Сделаешь так, чтоб было с чем?       – Хочешь жить на улице – пожалуйста, но только тогда, когда выберешь это сам.       – Если в какой-то момент сам приму такое решение, ты оставишь меня в покое?       – Само собой. Силой тебя держать никто не будет, – молчу, пока он обдумывает. – Ну что? Хочешь, прямо сейчас тебя и закинем?       Мотает головой, втаптывая скрюченный окурок в обледенелую землю.       – Завтра. Нужно попрощаться с народом.       – Ну да, ну да. Ну, до завтра, что ли? – слишком много «ну».       – Ну, до завтра.