стреляй

      — Виталь, я курить, если Наталья Шалавовна придёт раньше — я у медика.       — Да не пизди, все и так знают, что ты идёшь с Сашей сосаться! — последние несколько слов парень с волосами цвета травы специально выделил громче, как будто чтобы больше человек в кабинете услышали.       Кто бы что из параллели ни говорил о «том самом «А» классе выскочек и зануд», Дима действительно любил свой класс, который за шесть лет уже успел стать родным. Здесь все про всех знают и не осуждают, не токсят за спиной, на стрелки не ходят. Виталик как-то пошутил, что это просто потому, что класс пидоров собрался. Тем не менее, отрицать общую семейную обстановку в 11 «А» никто не собирался. Всё было на своих местах, компанию было сложно представить даже без тех самых правильных ребят, что делают всю домашку в срок, не матерятся и любят, прости Господи, химию.       Может поэтому на такие шутки никто, по сути, и не обращал внимания, хотя было достаточно забавно. А может, некоторые действительно замечали лиловые пятна на шее одноклассника, периодически появляющиеся по возвращении из школьного туалета.       В сентябре всегда сложно войти в прежний режим учёбы, даже если повторялось такое уже десять лет подряд. Хотя кое-что в отношении к школе, к жизни в целом действительно изменилось. Причина этого «кое-чего» зовётся Сашкой.       Одиннадцатый класс, пора экзаменов, нервотрёпки с поступлением в вуз. Можно было подумать, что такой баламут как Бузе негативно скажется на успеваемости отличника. Но вышло наоборот: Ганджа, как окрылённый, снова почувствовал себя собой, получил повод ходить в школу каждый день, мотивацию к движению вперёд. Прежние заёбы и загоны, конечно, не ушли полностью, но Саша каждый день пытается сделать всё, чтобы парень стал самым счастливым — оттого что любимым — человеком на планете; чтобы хоть на минуту увидел себя таким, каким тот видит его каждый день.       Каждый день, как сегодня. Закрыться в крайней кабинке туалета и быстро поцеловать, смотреть, как Димка под ним прижимается к стене, отделанной плиткой мерзкого грязно-розового цвета, немного сползает вниз. И продолжать целовать, с напором, еле сдерживая блуждающие по всему телу руки. Видеть, как его и без того самые красивые губы становятся пухлее, горят от каждого нового прикосновения, от воспоминания о прикосновениях. Шлёпнуть по бедру, как только прозвенит этот оглушающий сигнал о начале урока, пожелать удачи на химии и весело убежать в свой кабинет. Иногда хотелось приходить в 196-ую только ради этого.       Или попросить на физкультуру освобождение от медработницы и сбежать под ту самую лестницу, пока сугробами ещё не завалило все дорожки вокруг здания, пока на улице царствует бабье лето и пахнет листьями. Дима, как всегда, предложит вишнёвую сигу, он же вежливый мальчик. А Безе отшутится, что и так может в любой момент почувствовать преступную сладость во рту, без приторного заморского Чапмана, скурить тепло касаний его ягодных губ. Но цибарку в итоге всё равно возьмёт, это же тот самый вкус.       На перемене он по привычке забежит в чужой класс, потому что Ганджа, слишком ленивая жопа такая, все пятнадцать минут может просидеть за партой, вперив взгляд на старые, со всех сторон заклеенные скотчем плакаты с изображением растительной клетки и её составом. Саша теперь даже пенал в школу носит, но из канцелярии лежат в нём только ручка с сильно обкусанным кончиком и мягкий карандаш. Остальное место же отведено под всякий забавно шуршащий от каждого движения хлам: чеки, стикеры, какие-то бумажки с рифмованными строчками и фантики от конфет и жвачки, — а также под шоколадные ириски — Димины любимые, только ради него и таскает их. Когда Бузе входит в кабинет, его тут же приветствуют пацаны с задних парт, ну так, чисто по-братски. Они и одноклассника стали больше уважать, увидев, что тот тусуется с шебутным Санькой. Теперь бездельники по-наставнически треплют белобрысую макушку, когда мимо проходят, мол, «Молодец, Ганджа, наконец перестанешь тухнуть целыми днями за учебниками и другой скучной хуйнёй, с нормальными чуваками скорешишься.»       Но Саша совсем не был похож на своих знакомых, просиживающих штаны в школе, лишь бы с родаками дома не пересекаться. У него отлично получалось писать всякие эссе, сочинения, стихотворения и песни. Теперь из-под его пера уходило ещё больше творений, сам говорил: появилось, кому посвящать их. Дима любил по вечерам на крыше, во время прогулки или созвона по фейстайму перед сном слушать мысли парня, складывающиеся в рифмы и напевы, постоянно утверждал, что нужно профессионально заниматься любимым делом, показать свои работы всему миру. В ответ слышал лишь:       — Для меня весь мир уже знает о моих неказистых стишках. Ты знаешь.       Но на уговоры поступать в хороший вуз столицы со своими потрясающими навыками Безе всё-таки поддался, строил планы, активно перечитывал все книги, что были указаны в кодификаторе по литературе, тратил много времени на подготовку. Подбирал универ такой, чтобы там был не только филологический, но и философский факультет, куда мечтал попасть Ганджа. Потому что так и не признался: именно его прекрасные волосы, руки, голос стали двигателем роста, толчком к развитию и самосовершенствованию.       А после уроков, мандражных, но всё равно вдохновляющих мыслях о будущем опять хлюпать белыми кроссами по маленьким лужам на дорожках, ведь ночью снова был дождь. Саня, не угомонясь, начнёт через них смешно прыгать, обязательно разочек плюхнувшись прямо в воду. И Дима радостно посмеётся, сравнивая парня со свинкой Пеппой из одноимённого детского мультика.       Идти опять, деля на двоих наушники Ганджи, слушая плейлисты из современного джи-фанка и Сплина, опенингов аниме и сборника лучших российских хитов двухтысячных, стильного клауд-рэпа и саундтреков из классических фильмов. Ни на шаг не отходя друг от друга, потому что провода не позволяют, да и не хочется как-то. А как только зайдёшь домой, увидишь кучу уведомлений из телеги: уже соскучился, гулять зовёт.

***

      Начал накрапывать дождик, и родители поспешили заводить домой своих малышей — простудятся, не дай бог, потом сопли, очередь в доврачебный отстаивать, к педиатрке ходить, которая на старости лет уже просто возненавидела детей.       Но вот и Бузе, ничуть не умнее этих дошкольников, задирает голову и ловит ртом падающие с неба капельки. Дима, конечно же, рассказывает о круговороте воды в природе, что эти дождинки, возможно, — испарившаяся моча дворовых собак, а в ответ слышит лишь смех, мол, географию в девятом классе сдавал только чтобы другим веселье портить.       Но стихия сегодня немилосердна, как это обычно и бывает: кругом душно и жарко, а потом со всей силы по крышам начнёт тарабанить ливень, самый сильный, почти прощальный для этого лета. И тогда на площадке точно никого не остаётся, а самому в голову лезут воспоминания о том, как сам пятилетний с отцом из магазина бежал в какой-то чужой подъезд, вместе звонко хохочете, пока звоните предупредить маму: макароны переждут наводнение тоже.       Только теперь всё это в прошлом, открылась новая страничка в жизни — совершеннолетие; и под руку хватает уже парень с синими волосами: когда в начале августа Сашка пришёл в гости с причёской как у ежа Соника, Дима немного погрустнел, говорил, что такими темпами без должного ухода волосы превратятся в мочалку, а не в облачко розовой ваты как раньше. Но потом привык, подарил пару баночек со всякими полезными приятно пахнущими жижами, стал шутить, что Безе теперь ещё более голубой, чем раньше. И тот даже не обижался, только целовал парня в ответ, наоборот подтверждая сказанные Димкой слова.       Хватает под руку и бежит по размывающейся грязи на детскую площадку, под крышу маленького деревянного домика около песочницы с фигурками гномов. Совсем тесный для двух таких громадин-одиннадцатиклассников, поэтому приходится прижиматься друг к другу близко-близко, сидя на скамейках, едва возвышающихся от пола. Колени упираются в такой же крохотный столик для куличей из песка, а редкие капли всё-таки залетают через окошечко в стене.       Сносит крышу от запаха мокрых улиц, струек воды, стекающих по волосам на лицо, влажной кожи, блестящей, будто пластиковая, таких же влажных поцелуев и прикосновений холодных пальцев на шее, плечах, рёбрах, бёдрах — везде, где дотянутся в этой запрещённой близости, скрывающей всё за собственной яркостью каморки.       Греют только редкие, но чрезвычайно светлые лучи, пробивающиеся иглами сквозь тёмные плотные тучи, горячий дым сигарет, осознание того, что он всё ещё рядом, воспоминания о первой встрече, тех вспышках в глазах напротив.       В тот самый день. Дима ловит вишнёвые потоки раскалённого воздуха, вспоминает и понимает, что тогда, под бетонной лестницей у школы своим «Стреляй» он не просто дал Саше закурить. Он обезоружился самостоятельно, разрешил ему тогда выстрелить — в самое сердце, используя запрещённые приёмы, совсем не по-спортивному. Подсадил на ежедневные прогулки, на бесконечные разговоры, шутки и переглядывания, как на допинг.       — Я люблю тебя. Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, люблю. — наконец прозвучало как ответный огонь. Но сегодня не будет проигравших, как не было и раньше.       Секунды молчания не дают вздохнуть, и только когда понимаешь, что происходит прямо сейчас, сколько ещё не успел сказать важных вещей, и сколько для этого будет новых рассветов, можно остановиться и отдышаться. Целая вечность прошла до Сашиной доброй улыбки и светлой радости, мелькнувшей в глазах.       И на улице даже стало как будто символично светлее. Сквозь серое тучное полотно пробивает дыры ясное солнце, отражаясь в холодных лужах. Бузе пошутил, что для полной картины не хватает только радуги, раскидывающейся прямо над ними, но получил по шапке, мол, такой момент, дурачина, испортил. Но Дима не злится, знает, что Саша сам до безумия ждал этой минуты.       И как бы холодно ни было за крошечным окошком этого домишки, каким бы колючим ни был ветер, царапающий своим морозом кожу снаружи, где-то глубоко внутри продолжает цвести весна. Такая же тёплая, романтичная, их первая весна.