стреляй

      — Ты давно не спишь?       — Я не спал.       Саша смотрел через парапет, приподняв уголки губ, отчего Дима наконец встал и увидел перед собой небо. Оно взрывалось алым, будто один юнец в первый раз решил почистить гранат, и красный сладкий сок брызгами разлетелся вокруг, пачкая рубиновыми каплями всё, чего коснётся. Как сто сорок солнц Маяковского, как красное полотно флага, как символ патриотизма: такому явлению можно подобрать тысячи самых красивых эпитетов и метафор. Но каждый, кто видел этот рассвет тогда, сказал бы, что и это описание — литота по сравнению с тем, что было в жизни.       — Прости, это я, наверное, помешал тебе.       Бузе перевёл взгляд и лучезарно улыбнулся, затмевая этой улыбкой даже рассвет. В окнах дома напротив горел волшебный свет фиолетовых ламп для растений — они были зажжены всю ночь. В четыре утра редко проезжают рейсовые машины, возвращающие людей из ближайших крупных городов обратно домой. Домой.       — Чего? — розоволосый вскинул брови, всем видом показывая несостоятельность слов друга. — А знаешь? Да! Ты помешал и теперь обязан мне штрафную прогулку по пустынным утренним улочкам нашего замечательного города! Требую немедленной компенсации.       — Ты ду-ра-чок, — произнёс по слогам Ганджа, смешно тыкая пальцем в воздух. — А ещё я слышал, как у тебя киты в животе песни распевают и распивают винище, мы же вообще кроме конфет не ели ничего. Пойдём ко мне, мама всегда в мае на даче, садинками занимается, дома никого. А потом гулять.       Дорога к Диминому дому уже известна, сам же забирал и провожал туда. Да и тяжело забыть путь в городишке, где несколько шагов в сторону — и уже лес, со всех сторон защищающий будто игрушечные по сравнению с огромной площадью тайги постройки. Даже не по себе становилось от мысли о каменных джунглях, о городах-миллиониках, давящих толпами людей, информацией, огнями машин и рекламных вывесок вместо мерцания звёзд. Здесь дышится легко, уютно и свободно.       А у десятиклассника в квартире пахнет чем-то неизвестным и приятным: старой мебелью и чаем, постиранным бельём, клевером и пудрой, — все эти ароматы струйками переплетаются в тёплом воздухе, создавая новый купаж чего-то особенного, ни на что не похожего. Всегда замечаешь это, когда заходишь в чужой дом. Это, своего рода, как отпечатки пальцев человека, полосы у тигров, молекула ДНК — второго такого же не найдёшь. А ещё пахнет весной и цветущей на углу дома рябиной, это уже из открытого окна.       На деревянном столе-книжке уложена клеёнка с цветочными узорами, сверху — плетёная корзинка с кучей конфет типа «Марсианка» и «Красная шапочка», разные ириски и вафли. Около плиты закипает чайник, светящийся голубым при работе, наполняет небольшую кухню белым шумом. Холодильник увешан магнитами из разных стран и привезённых в подарок, некоторые удерживают фотографии десятилетней, пятнадцатилетей давности. На них ещё совсем маленький Димка и его мама, красивая и молодая, с длинными шелковистыми волосами, как у сына сейчас.       Обычная кухня обычной российской квартиры, но у всего есть какой-то особый, родной шарм. Вспоминаешь, как приезжал к бабушке на каникулы, как она жарила пирожки на точно такой же электрической плите, наливала чай в такие же чашечки с нарисованными цветами, земляникой и золотыми узорами по краям.       И Дима рядом, такой же, родной, закидывает ноги на стул, сгибая в коленях, потому что так удобнее; пытается сдержать смех из-за очередной дурацкой шутки Бузе, чтобы Эрл Грей из носа не полился; ругает себя за неряшливость, когда видит, как сильно накрошил шоколадным печеньем; постоянно теребит резиночку-пружинку на руке от нервов, наверное — Саша ещё при первой встрече это заметил.       Ганджа, достав из своего портфеля школьные тетрадки и пару книг, кидает их куда-то на стол — на самом деле, учебники там можно было заметить редко, по точным и естественным наукам скорее вообще никогда. Зато постоянными обитателями всегда оставались расчёска с мягкими резиновыми зубчиками, пара резинок, наушники и любимый плеер с приятным наощупь корпусом из бархатного чёрного пластика. В эпоху стриминговых сервисов — старомодно, зато как греет душу.       Парень отправляет к ним бутылку воды и горсть конфет «Ромашки» с ладошку. Щелчок ключа в двери отрезает их от обстановки в квартире, но ощущение домашнего уюта почему-то так и не пропадает, пока видишь его вечно искусанные губы и розовые волосы, и его выбившиеся из пучка осветлённые пряди, голубую джинсовку с нашивкой Инь-Янь.

***

      Единственный парк — маленькое зелёное сердце города, окружённое серыми многоэтажными домами. Правда, в прошлом году некоторые из них решили обить цветными панелями «для утепления», но конечный вариант оказался слишком аляпистым, оттенки на одном здании спорили друг с другом, что уж говорить о соседних постройках микрорайона.       Парк, тот самый, вмещающий в себя зону для скейтеров, несколько памятников Войне, фонтан и сосновые аллеи, в пять утра воскресенья пустует. А солнце уже давно вышло и, кажется, негодует: свет ярко-ярко, греет, вызывая всех на улицу. За всё время был замечен только пожилой мужчина, выгуливающий чихуахуа, и молодая пара, мальчик с девушкой, устроившие свидание.       Это, думается, самое разумное и романтичное решение, ведь весь город предоставлен вам двоим, никто не увидит, никто не осудит. Только пчёлы, перелетающие с цветка на цветок, муравейчики под деревьями могут лицезреть такое воплощение молодости. И они точно никому не скажут. Прекрасное небо, каждая травинка под ногами и пение птицы, доносящееся откуда-то сверху, — все дышит только для двоих.       Поэтому, наверное, так весело играть в догонялки, быстро бегая по всем тропинкам, перепрыгивая через клумбы под нелепые Санины угрозы за спиной. Днём пришлось бы лавировать между матерями с колясками, ребятами на этих выёбистых электрических самокатах, медленными пожилыми парами. Сейчас — только они задают ритм, в котором живёт мир вокруг. И на секунду становится даже страшно за человечество, будто остановился ты, упал на траву и терпишь щекотку друга в отместку за погоню — остановилась и планета. Но так тяжело думать о проблемах вселенского масштаба, когда быстрые пальцы скользят по телу, выбивая на смех, поэтому подобные мысли быстро откидываются.       Бузе опять что-то задумал, побежал за поворот и скрылся между стволами. Этот авантюризм — одна из любимых черт Димы в друге. С ним просто не может стать скучно, ведь минута прошла — и он уже встречает с букетом полевых цветов: ромашек, белого и розового клевера, одуванчиков и ещё каких-то, чьё название, наверное, знают только какие-нибудь биологи.       А Саша любил слушать Димины истории, рассказы о детстве и обо всём, что интересует. Он раскрывался с новых творческих сторон, пока улыбался и плёл венок (была шутка о могиле для Бузе за недавнюю щекотку, не омрачившая настроение, а только поднявшая его) из собранных другом цветов, под воспоминания о бабушкиных уроках в этом деле. Липкий белый сок из стеблей одуванчиков пачкает руки, в жёлтой сердцевине одной ромашки спрятался жучок, но все эти маленькие неприятности стоят того, что получилось в итоге. Узелки сплели листочки и травинки в красивое разноцветное кольцо, так волшебно обрамляющее розовые патлы Сани, пошутившего о том, какие пиздатые у мастера-Димки пальцы и что каждая девчонка отдала бы половину себя за такого парня.

***

      Всегда пушистые верхушки сосен на этой аллее укрывают от пекущего небесного светила. В августе здесь много шишек, деревья разбрасывают их и на дороги, и в траву, а дети играют, собирая и кидаясь друг в друга этими шишками. Но в конце мая они ещё не созрели, поэтому можно даже лечь на траву, пока пробирающиеся через колючие ветки солнечные лучи играют в пятнашки на земле, прыгают на руки, с рук на лицо.       Лежать на лужайке и на Сашиных острых коленях, разглядывая его пиздатые жёлтые джинсы с красно-белой плюшевой надписью «fuck» по обеим штанинам и алыми пятнами, брызгами крови. Десятиклассник практически всегда выглядел броско и модно, будто герой комикса, человек, ограбивший единственный в городе «Детский мир» или тот, кто одевался в кислых.       Бузе стянул резиночку с пушистых волос, и те рассыпались по ногам и молодой траве. Пряди мягкие на ощупь, пахнут банановым кондиционером, Чапманом и малиновым вином: ночные флешбэки складываются кадрами в голове. И этот маленький цветочек то ли одуванчика, то ли мать-и-мачехи удивительно красиво смотрится в золотых локонах, отходящих от него, как лучи от солнышка. Дима и сам, когда улыбается от Саниных действий, похож на солнышко. Третье из всех, что видит сейчас парень, и точно самое яркое.       — О чём ты думаешь сейчас?       Ганджа услышал голос над собою, перевернулся, чтобы смотреть другу в глаза. С такого ракурса облако, проплывавшее над парком, находилось прямо позади головы Бузе, будто он надел его, как сомбреро с цветочными полями из венка. От такого вида Дима улыбнулся и прикрыл глаза, словно чтобы лицезреть объект вопроса прямо перед собой.       О чём можно думать в такой момент? Лёжа в рань в парке, прямо на чужих ногах, когда в одном из скворечников поёт птица, воздух пахнет смолой от сосен, начинает летать первый в году тополиный пух, где-то под ухом жужжит пчела, перелетая с растения на растение. Волосы треплет ветер, путая с длинными ресницами, и Саша, от касаний которого где-то глубоко внутри образуется тёплая истома с летающими, щекочущими своими крылышками Пелеидами. Голову заполняет пустота, и мысли нечёткие, ненаправленные.       — Не знаю. О будущем, наверное, — он перекатился, полностью лёг на живот на траву. — И о необдуманных решениях, запретах, желаниях, минутных порывах. И не только минутных.       Перечисляя и делая паузу после каждого нового слова, будто в ожидании того, что собеседник сам продолжит этот список комканых мыслей, Ганджа привстал на локтях. На улице стало совсем тихо, даже ветер не шуршит в кронах деревьев, не треплет листики. Только внутри что-то всё сильнее трепещет от таких разговоров.       — О будущем думать опасно. Упускать такие минутные порывы, бояться необдуманных решений, забывать о своих желаниях, не забивая на запреты — ещё опаснее.       Бузе смотрел на губы десятиклассника, красивые: парень никогда не забывал о бальзаме или ванильной гигиеничке, ухаживал, поэтому они и выглядели такими мягкими. Эту нежность хотелось ощутить на физическом уровне: с мягкими губами и такими же мягкими волосами, Дима сам весь мягкий, домашний, родной, как игрушка, с которой спишь в кровати. От такого внимательного взора Сани быстро высовывает язык, проводя по нижней губе, на долю секунды прикусывает его.       Он встаёт на ладони, выгибаясь в спине, как в позе кобры. Изучает все действия друга, все направления взгляда, движения рук, выслеживая каждый сантиметр приближения Саши. Но Дима уступил — закрыл глаза и почувствовал воздушные прикосновения чужих губ. Такие сухие из-за постоянного курения, и на месте недавних прокусов ощущается слабый металлический привкус, но почему-то безумно не хочется останавливаться целоваться.       Они отстраняются, и планета снова возобновляет свой ход, и время по-обычному течёт сквозь пальцы. А на языке крутятся слова, как крутились до этого вкусы вишнёвого сиропа и чужих губ.       — Я хочу сказать тебе кое-что. Очень хочу, ты знаешь, кажется…       Ганджа заговорил первым, пока реснички дрожат и глаза бегают, улавливая все движения малейших мимических морщинок лица напротив, изучая реакцию на спонтанный поступок.       — Не говори пока. Если через три месяца, когда лето закончится, ты также будешь готов сказать это, я всегда буду тебя ждать.       Бузе улыбается, заправляет чужую светлую прядь за ухо к остальным локонам, в которых сейчас запутался маленький жёлтый цветочек. И даже в таком простом жесте Дима видит нечто до безобразия трогательное и чувственное.

***

      Телефон разрывается неизвестной песней одной рок-группы, оповещая о том, что мама наконец въехала в город и поймала сотовую связь. Значит, пора идти домой, приводить в порядок квартиру и самого себя — старая футболка теперь ещё более памятная, ведь хранит на себе винные пятна с той самой полночи.       Понемногу люди выползают на улицы, парк заполняется велосипедистами, молодыми семьями, которые ещё не устали проводить время со своими чадами; открываются ларёчки с попкорном, варёной кукурузой и напитками с двойной наценкой. Кровь играет в жилах, когда смотришь на парня рядом, видишь его глаза и самодовольную ухмылку и понимаешь: он, только он тоже знает, что нужно хранить этот маленький секретик. О том, что произошло здесь незадолго, не знает никто.       — Пока ты не ушёл, пойдём со мной быстрее.       Саня схватил кисть друга и побежал вперёд по дорожке, проходившей сквозь весь небольшой парк. Говорит что-то про опережение собирающейся очереди из зевак, обгоняет двух мамочек с уже достаточно взрослыми для коляски детьми. Они ещё долго кричат вслед бредни про шокирующее поведение нынешней молодёжи, и Димка, поржав над ситуацией, просит десятиклассника реально притормозить.       Они добегают до палатки со сладкой ватой, Безе протягивает купюру старой женщине у шайтан-машинки и гордо вручает розовое облако. Ганджа смеётся с такого ребячества, но не отказывается, кусает и тянет за собой тающие от жары сахарные пряди прямо с палочки — вату он всегда любил. Делится с Саньком, катая маленькие шарики поплотнее, закидывает тому прямо на язык, и даже как-то не волнует, что руки останутся липкими и с кусочками сладости. В фонтане отмоются.       До дома Саша предлагает проводить, ведь самому в воскресный день нечего делать, да и на уроки он забил уже давно. Так и говорит светловолосому, но на самом деле не хочется отпускать друг друга, а гулять бесконечно долго, шутить и громко хохотать, наплевав на людей в округе. Хочется держаться за руки, чувствовать Димину тонкую кожу под собственным пальцами, перебирать шёлковые пряди, заплетая косички, слышать его запах и курить одну приторную на двоих.       — Поцелуешь меня на прощание, как тогда, в парке?       Ганджа перед дверью в подъезд нервно поглядывает на окна, говорит, что если кто-нибудь заметит, то пиздеца не миновать, а Бузе, дурачок он беспечный, всё равно тянет за руку, заводит за угол дома и целует. Не так безмятежно, как в парке, с бóльшим напором, позволяя своим рукам блуждать по чужой спине и шее.       Самому не хочется, но Дима отрывается, после характерного влажного звука, дразнится, забегая за тяжёлую железную дверь, и напоследок говорит только:       — Поспи сейчас хорошо, ради Бога, Ромео. И не опаздывай завтра в школу. Я тоже буду ждать тебя.