In another life I would be your Sun

Дверь на балкон открывается бесшумно, но Алина всё равно слышит шаги. Она успевает сунуть в рот остатки медового пряника, почти не жуя, протолкнуть их в сухое горло (больно!) и торопливо облизать губы от крошек, прежде чем за спиной раздастся: – Тебе не следует бродить в одиночку, Алина. Не за пределами Малого дворца. Девочка оборачивается к долговязой и лохматой, совсем не дружелюбной, но и не пугающей фигуре в наброшенном на плечи черном кафтане. «Синем», – спешно поправляет себя Алина. Даже ей, сироте из Керамзина, известно, что простые гриши, как Анатолий «Не-скачи-по-карете-ты-не-коза» Зимин, не носят черное. Им не позволено. – Мне не спалось. Кто-то из вашей троицы за стенкой ужасно храпит. Спорим на красного? – Красного зовут Дмитрий, а ты проиграла. – Юноша в синем делает шаг навстречу, осматривает Алину с подозрением, словно она не прячется сейчас в тени, а всё еще покачивается посреди ярко освещенного музыкального класса в ожидании приговора. – Говоришь, тебе не спалось, и ты решила пошарить по хозяйским закромам? Обокрала родных Ольги на целый пряник? – И какие они, эти дети? – Какие? Недисциплинированные, упрямые, слишком привязанные друг к другу. Они... – Они слышат каждое наше слово, – перебил юноша в синем. Он смотрел прямо туда, где они укрылись. Девочка прячет руки за спину. Ей зябко, и вовсе не ночная апрельская прохлада тому виной. – Я не крала! Они... они лежали на столе, их даже не накрыли! Подумаешь, одна штучка... – И, тем не менее, ты не спросила разрешения его взять. Ты здесь в гостях, никто тебя не угощал. В глубине души Алина понимает, что заклинатель занудства прав, но не оправдаться не может. – По-твоему, надо было дернуть с кровати Ольгину сестру и спросить у нее: «Госпожа Полякова, можно мне пряник?» Догадаешься, куда б она мне его засунула? Ясные серые глаза Анатолия наливаются грозовой чернотой. – Не забывайся, – цедит он, в мгновение ока переставая быть милым и нестрашным. Волна суеверного страха толкает Алину в грудь, пробирается под кожу, устремляясь прямо к сердцу – туда, где несмотря ни на что продолжает жить страх перед «ведьмами». Которым ничего не стоит вскипятить твою кровь, заморозить глаза или забавы ради швырнуть тебя в ураган. – Подождите! А что, если мы окажемся гришами? Что с нами будет? Похожая на ангела рыжеволосая девочка постарше (она одна не носила кафтан) залилась смехом, но тут же смущенно умолкла. Алине захотелось от души врезать Малу. Женщина в красном перевела взгляд на детей. Ее волосы были серыми, как сталь. Надменное, но всё еще красивое лицо покрывали морщины. – Если хоть один из вас окажется гришом, что очень маловероятно, то это счастливое дитя отправится в специальную школу, где мы учим пользоваться своим даром. – У вас будет лучшая одежда, лучшая еда, всё, что только душе угодно, – подтвердил грузный мужчина в фиолетовом, подмигнув им. – Как вам такое? – Это большее, что вы можете сделать для своего короля, – вставила Ана Куя и, к мрачному удовлетворению Алины, подавилась воздухом. – Кхе-кхе-кхе... – Вы сможете обрести дом и семью, – тихо, чтобы услышала одна Алина, произнес юноша в синем. И, нервным жестом растрепав свои и без того торчащие светлые волосы, позвал нерешительно, обращаясь к женщине в красном: – Ольга, ты не могла бы?.. Карканье Аны Куи оборвалось. «Он тоже гриш, – напоминает себе Алина. – Им нельзя доверять. Это из-за него мы здесь». Женщина в красном разжала тиски, в которые, казалось, превратились ее тонкие ледяные пальцы. Алина уже ничего не чувствовала от боли и не сразу поняла, что свободна. – Она не гриш, – разочарованно сказала Ольга. – Как и мальчик. Полагаю, нет смысла... Алина услышала собственный тоненький всхлип. Левую ладонь с зажатым в ней осколком чашки пронзило раскаленной спицей. «Дыши. Дыши. Еще немного... Дыши! Всё хорошо». Впереди замаячило бледное встревоженное лицо Мала. Она через силу улыбнулась ему. – Всё хорошо... Далекий, почти незаинтересованный голос заставил землю уйти из-под ног: – Алина, будь добра, покажи свою руку. Она отмерла и, всё еще оглушенная воцарившейся тишиной, кое-как подняла правое запястье. Юноша в синем покачал головой. – Другую руку. Покаянный вид прилипает к ней быстрее и надежнее, чем смола к голой коже, когда сжимаешь в кулаке молодую сосновую шишку. Темные глаза, окаймленные куцыми ресницами, заранее полны слез. «Я так больше не буду, чесслово, бес попутал! Простите сироту!» Вывести их с Малом на чистую воду была способна разве что Ана Куя. И вот теперь – Анатолий. – Не делай такое лицо, – просит он устало. – Ты не деревенская дурочка, ты заклинательница Солнца. Хотя ты вряд ли имеешь хоть малейшее представление о том, что это значит... для Равки. – Моя голова и без того скоро лопнет, – ноет Алина и потирает ногу о ногу. – Зато можно больше не бояться темноты. Я в ней теперь даже немножко вижу. А ты?.. – Что «я»? В темноте свободно ориентируюсь с детства, если ты об этом. Жизнь научила. – Нет, я про другое. Во сколько лет ты узнал, что ты буре... вестник? Его широкий рот кривится в полуулыбке. Алина отмечает скорее интуитивно, чем осознанно, что на фоне взрослых гришей, элегантных и прекрасных, Анатолий выглядит «белой вороной». Как и она сама. Как и Мал, который так-то и не гриш совсем, однако дрыхнет в соседней комнате. – Порой мне кажется, Алина, что я всегда знал, что я такое. Он протягивает ей свой кафтан. Не набрасывает на плечи, позволяет отказаться. Она, помедлив, берет. Потому что замерзла. И... все-таки любопытно примерить. – Мне тоже такой сошьют? Женя сказала, что все заклинатели носят синее. – Если пожелаешь. Ты вольна выбирать какой угодно. У тебя есть любимый цвет? – Что, и розовый можно? – с подозрением спрашивает Алина. Его низкий смех заставляет девочку вздрогнуть. Такой... неправильно взрослый смех. – Так и знала, что ты меня обманул! – Вовсе нет. – Анатолий оборвал веселье и уставился на свои бледные кисти. – Просто Женя когда-то тоже мечтала о роскошном розовом кафтане. Вы с ней подружитесь. – Сомневаюсь. Она такая важная, красивая. А я... простокваша. Так Ана Куя говорит. Он шумно выдыхает. Алина успевает зевнуть, почесать нос и мысленно перескочить с простокваши на медовые пряники и обратно, когда наконец слышит: – Это неправда. Когда немного подрастешь и начнешь использовать силу, всё наладится. – А Мал? Когда я очнулась, ты сказал, что он мой усилитель... – Это был не я, а Андрей, фабрикатор. – Это был ты! Я слышала твой голос. – Как ты можешь помнить, – ласково убеждает ее Анатолий, – если лежала в обмороке? – Но я же помню... Они все таращились на меня, как на святую, особенно Ольга. А к тебе обращались «мой суеверный». – Временами я бываю суеверным, да. Алина не остается в долгу. Ей хочется сбить с него спесь любой ценой. – Скажи еще, что Анатолий Зимин – твое настоящее имя! Ты на него даже не отзываешься. – Зато я отзываюсь на прозвища. Их у меня много. В основном они, правда, обидные. – Как? Тебя? Зовут? – упорствует Алина. – Я никому не расскажу. – А замуж за меня пойдешь? Принося брачную клятву, мне волей-неволей придется назвать настоящее имя. – Я Малу обещала, что выйду только за него, – признается Алина грустно, не понимая, почему грустит. Легко выдает секрет всей жизни, но совесть ее не мучает. – Он мечтает купить ферму и завести трех белых коров, а я... Не зна-аю. Теперь нас, наверное, не отпустят, да? Веки тяжелеют. Алина сонно моргает, но различает только: – Пойдем-ка спать. Если не выспишься, кто будет заклинать нам солнце? Давай руку. В полусне девочка нашаривает его ладонь, стискивает ее, но сгустившиеся тени заботливо укрывают любой проблеск света. Уже у двери, из-за которой доносится раскатистый храп, Алина заявляет: – А я знаю, почему мы спим тут, а не на по-о-остоялом дворе. – И почему? – всё же спрашивает юноша, прежде чем передать свою подопечную Ольге. – В гостях платить не надо. «Алина Старкова, да хранят тебя святые».