La estropiée

Ступени старой лестницы скрипят под тяжёлым шагом, почти стонут. Протяжно, надрывно, вторя друг другу — поместье слышит их в предрассветной тишине и знает, кому принадлежит поступь. Знает, что так громко, так трудно идёт лишь один. Лишь одна. Катерина останавливается. Переводит дух. Лакированные перила скользят под перчаткой, она вцепляется в них сильнее, и лак трещит. Бежит паутинкой от кончиков пальцев. Калека чертыхается. Слабит хват, ведёт ладонью поверх, будто пытаясь смазать, но трещины не растворяются. И калека чертыхается снова. Она ненавидит лестницы. Боится лестниц. В конце концов, она предпочла бы остаться в своей тёмной коморке у подвала… До конца марша немного — пара вымученных шагов. После них Катерина ступит на третий этаж, в вотчину Владимира. А с недавних пор и ещё одного мальчишки: несносного, упрямого и безмозглого. Трость стукнула последний раз и затем утопла в ворсе ковра, старого, но всё ещё поглощающего звуки. И, словно дожидавшись этого, скрипнула последняя в недлинном коридоре дверь, слева. — Если скажешь, что долго, развернусь и поковыляю обратно, — Катерина ворчит с нескрываемой насмешкой и — немного — иронией, будто наперёд знает, что Аарон будет недоволен. Но Аарон не недоволен. В конце концов, Аарон не Владимир. — Ничуть, — качает головой мавр. И подходит ближе, чтобы подать руку. Рука тёмная, мозолистая, пахнет землёй и пещрит свежими укусами — мальчишка жесток. Катерина принимает её. — Ты как раз. Он недавно успокоился. Не тревожься, я в порядке. Последнее он роняет походя, не заостряясь, потому что, разумеется, замечает её взгляд, и больше ничего на этот счёт не говорит. Считает, что такого ответа достаточно. Калека не согласна с ним. Но не спрашивает, и больше — не смотрит. Аарон ведёт её бережно, словно любимую тётушку, но быстро, намного быстрее, чем если бы Катерина шла сама. Аарон один из двоих, кто может идти с ней под руку не причиняя боли. — Как он? — короткий вопрос получается сухим, как песок в часах, и ответа требует такого же, короткого и сухого. — Плохо, — мавр не решается врать. Только смотрит хмуро, собирая лоб и нос в складки. И кажет на мгновение огромные клыки из-под верхней губы. — Мечется. Выбивается из сил, и только тогда затихает, потом снова… Не может принять. — Я тоже не смогла, — признание срывается с губ до удивления легко, будто это не ею был пережит ад. Будто это не она потратила на ненависть десятилетия. — Только смирилась. А мне четыреста. Ему — двадцать два. Взгляд у Аарона — которым он скользит по изорванному её лицу, по запавшим сливовым глазам, — жалостливый настолько же, насколько одобрительный. Он провёл в той комнате, у изголовья дурного мальчишки, всю ночь и часть этого утра. Он не мог знать, как сцепилась Катерина за новообращённого с Этаном, как рассорилась с Рафаэлем — мягким, но очень уж рациональным, — как на Владимира, уставшего от каждонощных распрей, надавила… и всё равно понял это. Его сумасбродный порыв, извращённый акт милосердия, стоил им, всем и каждому, больших сил. Караулить побеги, латать несходящие ожоги, терпеть в припадках покусы… лишь сам Аарон ещё мог себе это позволить. Остальные же, за долгие полгода, всё чаще заводили разговоры об изгнании, хотя и знали: для Ивана оно — смерть. Катерина же рвалась напополам между усталостью, между не желанием повторять уже пройденный когда-то этап наставничества… и жалостью. Той слабостью, что испытывала ко всем детям, какими бы сложными они ни были. Этану двадцать шесть, и он перестал быть ребёнком ещё при жизни. Ивану двадцать два, но его отрочество будет длиться века посмертия. — Прости, — негромко отпускает Аарон, стоит им остановиться у двери — немного покошенной и неплотно закрывающейся. Это Этан пару месяцев назад так перестал быть сиделкой. — Прости, что приходится просить тебя об этом, но из всех нас только ты переносишь солнце почти так же, как я, и… Но Катерина лишь качает головой, вынимая из руки руку, и кладёт ладонь на неприглядную ручку. — Замолчи. Или я действительно почувствую себя мученицей. А впрочем… — петли скрипят, створка распахивается вовнутрь. И в воздух коридора врывается зловоние комнаты: запах нечеловеческой крови, смрад гниения. — Плату я всё же с тебя возьму. Вниз меня будешь спускать на руках. Словно против воли, по тёмному лицу скользит тень усмешки. И, прежде чем развернуться, Аарон касается губами чужого виска коротким, едва заметным движением. Не поцелуй — только «благодарю». Катерина шагает внутрь. Дверь закрывается. Стены у спальни, из-за проступившей в протёртостях шпаклёвки, серые, но она помнит их пронзительно-синими. Высокое окно завешено тяжёлой шторой: через щель по полу, по стене напротив бегут узорчатые отсветы. Кровать — матрац на полу, — сдвинута в дальний угол. Постель на ней влажная, в сукровичных и гнойных разводах, сбита в ком. Ком жив. Катерина проходит бесшумно — несмотря на искалеченную ногу, на расстерзанные в яростном припадке обломки вокруг, — не предупреждая о приближении. Матрац прогибается. Иван вздрагивает, когда на него ложится чужая рука. — Чш-ш-ш… — едва раскрывая рот шепчет Калека, перебирая пальцами по засаленному одеялу. — Не бойся. И одеяло отдаётся дрожью в ответ. Сначала слабой, потом всё сильнее и сильнее, пока не сползает вниз, обнажая макушку. Затем высокий, покрытой липкой испариной лоб, и, наконец, глаза. Жёлтые, как нарциссы. Они смотрят на неё измученно, взглядом безжизненным и тусклым, словно не полыхают животным безумием каждый вечер. Словно не Иван виной стынущей на полу Аароновой крови. Мальчишка прячется носом в складки, стискивая их изнутри, не позволяет ткани соскользнуть ниже. Его лицо — кожа, обугленная до черноты, слазящая лоскутами, кусками с мышц, с костей. Правая щека продырявлена до зубов и половины губ нет. И Катерина знает, что сочящиеся сукровицей язвы сохнут, знает, что когда мальчишку вновь накроет приступ, оторвёт себя от постели он вместе с плотью. На Ивана было трудно смотреть даже Этану. Даже ей самой. Калека молчит. Не спрашивает. Ведёт головой, поворачивая, в одну сторону, в другую, подставляясь чужому взгляду: изрубцованная кожа то натягивается, то разглаживается, проступаясь шрамами. Иван следит за этим, исподлобья, но до странного зачарованно. И выдыхает вдруг тихо: — …больно. Ожоги горят, невыносимо, до агонии, но говорит он не о них. — Да, — кивает Катерина, запуская руку под чужой висок, приподнимая. Тяжёлая, лихорадочная голова льнёт к ней. Горячие слёзы катятся по переносице, затекают в раны, разъедают, но Иван не может остановится. — Очень. Потом станет легче. Станет. Верь мне — я знаю. Слёзы всё льются, собираясь в её ладони, словно в чаше. — Об одном попрошу тебя, — её сухие губы склоняются к его лбу и замирают, не касаясь. — Позволь себе помочь. Не просто так Аарон оказался там в ту ночь. Этот дар был искренен. Не отбрасывай его чистосердечие.