La estropiée

Я не охотник, милая. Я не иду по следу — не умею. Отыскать мясника, чьё дело вспоротые, как свиньи, людские трупы, может любой, если достаточно времени. У бессмертных его много. Но тех, кто осторожен? Расчётлив, аккуратен, педантичен? Таких, как мы, на свете мало, и идиотов среди — теперь уже, — не водится… Я не охотник. Не белый рыцарь. Я убивала не из сострадания. Не ради людей, не во имя благости. Я убивала, потому что была озлоблена. Потому что одна из мне подобных тварей лишила меня всего, даже права на смерть! Я ударяла в спину, ещё чаще бежала, столкнувшись с кем-то не по зубам. А лишь одна — одна! — схватка, выигранная мною в честном бою, почти стоила мне… Элоиза?.. Ты… ведь никогда не слышала о том, что настегает тех… кто убивает? Облава. Я видела её. Единожды. Почти что полтора столетия назад. Понимаешь, иногда вампирам становится скучно. Когда живёшь в некоем подобии вечности, многое в конечном итоге приедается. И были двое, которым приелось. Как можно догадаться, довольно молодых — во всех смыслах. Люди от скуки способны на многое, мы даже на большее. Эти — решили сойтись с одной и той же смертной. Уж что они там ей обещали — вечной любви, или что-то приземлённее, вроде неба в алмазах, — я не знаю. Но она верила, разрываясь в любовных муках. Дура… Оба ведь были из тех, кто, наигравшись, сжирают с потрохами. В итоге дошло до того, что один, в порыве «ревности», убил другого. И кара обрушилась. Почти мгновенно, так, будто была ниспослана дланью Господней! Не знаю, как описать. Это нечто по-настоящему вне-человеческое. Дикое, безумное в своём стремлении догнать, подавить, разодрать. Казалось, разверзнись врата Ада на земле — и вот оно! Нечто, остановить которое способны разве что Архангелы. Убийцу казнили. Не спрашивай, как — не знаю, не хочу представлять, хотя, видит Бог, я могу. А ту девочку… Ей стёрли память. Сначала выпытали всё, что только было в хорошенькой головке — ведь она могла растрепать, и уже даже не тайну нашего существования, а конкретное гнездо, — а потом стёрли. Нет, не так, как ты видела до того, на балу. Не так. Иначе. Это тоже было своего рода наказание. За то, что она слишком уж глубоко влезла в бессмертную темноту, оставаясь человеком. Она забыла. Как её зовут, где её дом, есть ли у неё семья. Забыла даже то, как говорить, сидеть, держать ложку — всё, кроме причины, приведшей её к этому состоянию. Своей самой большой ошибки в жизни. И осталась такой до весьма скоропостижного конца… Только став невольным свидетелем этого гона я осознала, как сильно мне везло. Что все мясники одиночки, что ни за кем из тех ублюдков не стоял клан. Что ни одна община на моей памяти не была настолько безрассудна, и настолько милостива, чтобы держать подобных, безумевших от крови, при себе… Но, ха. Мы, как ты понимаешь, одно из исключений…