Цветистый сказ

Увитая плетьми дикого винограда застекленная веранда, что примыкала к столовой с длинными обеденным столом, этим утром являла собой печное жерло, а вовсе не «Драконье гнездо», каким любовно окрестил ее Николай. На удовской даче каждая комната носила свое название — «Лазурная гостиная», «Шкатулка с драгоценностями», было даже «Яйцо дрозда», прозванное так из-за насыщенных голубых фресок на потолке, испещренных родинками изысканной старости. Год Николай работал над чертежами и эскизами новых комнат, добавляя затейливые морские мозаики, причудливые изгибы дверных ручек и резьбу с орнаментом из диковинных зверей и цветов, как на фасадах Малого дворца. Еще несколько лет переустраивалась усадьба, но сильнее всего полюбилась Зое полукруглая веранда, где они с Николаем проводили без сна сладостные ночи, разглядывая созвездия через стеклянный купол, пробуя из рук друг друга сахарные сливы или забываясь в долгих супружеских ласках. Сегодня же результат этих ночей лягался в Зоином животе, как мул, всякий раз, как она призывала силу, чтобы устроить сквозняк и остудить разболевшуюся голову. Как только от сельди в хрустальной рыбнице не осталось ничего, кроме пустой плошки, Зоя занялась корреспонденцией, но в ее положении долго сидеть было невмоготу, поэтому скоро она устроилась на тахте, ругая Николая, слуг, зной месяца-светозара и даже компот из дыни с орехами, который ни в чем не провинился. Ребенок должен был появиться на свет со дня на день, и Зоя всем своим грозным медвежеватым видом представляла здоровенный военный фрегат. Ей запрещали верховую езду, поездки дальше, чем на десяток верст, присутствия на военных инспекциях и даже некоторые особенно дивные извороты эфиреалов. Ей, Зое Назяленской, королеве и гришу, каких еще поискать! Не иди эти воспрещения от дражайшей портнихи, с которой никто не пожелал бы спорить, Зоя уже давно плюнула бы на них с колокольни ратуши в Ос-Керво и отправилась прямиком на заседание совета, чтобы устроить Триумвирату и министрам трепку, как малым детям. Ничего не случится ни с ней, ни с крошечным дармоедом, даже если она спляшет вприсядку, а потом вскачет на коня и начнет палить из ружья. Хотя, справедливости ради, ей потребовалась бы недурная лестница, чтобы усесться в седло. Продолжая ворчать, Зоя ласково погладила живот, который нынче был скорее пузом, и забросила в рот пригоршню сладкой садовой земляники. Вообще-то правда была в том, что ей ничуть не претило кормиться едой, подаренной землей, пачкать губы ягодным соком и неделю-другую видеть только детей и мужа, наблюдая, как они вместе разыскивают лягушек среди камышей или разыгрывают перед ней кукольное представление. В усадьбе под Удовой были они да дюжина слуг, которые разбрелись по поместью, занятые своим делом, как кашеварящие в кухоньке белые мышки из сказки. Няни мальчиков и те по наказу Николая остались в столице — когда он не был в разъездах, то сам занимался воспитанием и образованием детей, убежденный, что сыновья — забота отца, а не генералов и ватаги нянек. Как бы то ни было, царевичи давеча вышли из младенчества, а младшенького Зоя едва ли с год назад отняла от груди, поэтому в эту минуту она наблюдала всамделишную маму-утку, которая со своим очаровательным утиным выводком важно шествовала через дорогу. Три кудрявых головы — две светлые, одна темная — друг за другом маршировали к усадьбе, и Зое послышалось, что мама-утка, бывшая ее любимым супругом, с расстановкой и чувством насвистывала мелодию бесстыдной моряцкой песни, а старший царевич со всем усердием будущего короля ей подпевал. Его златовласый братец, на радость Зоиным ушам не склонный к музицированию, лакомился одуванчиком, да не одним, а сразу тремя, пока Николай не обернулся и не закончил его сладкую трапезу до того, как сын слопал бы все поле. Через минуту главные люди в Равке уже брали штурмом Зоину веранду, облепляя королеву со всех сторон, как репей. К своему неудовольствию, она отметила, что в белоснежных шортах, намедни привезенных из Керчии, и заправленной за пояс рубахе в тон Николай выглядел безупречно. К еще большей досаде, он, как водилось, отлично это знал. Николай поцеловал ее в лоб, затем развернулся на пятках, чинно прошелся к столу и, усевшись за него, сцепил в замок длинные капитанские пальцы. — Когда я сказал «никакой корреспонденции», Назяленская, стало быть, именно это я имел в виду, а не то, что, как тебе могло показаться, было призывом к чтению депеш с документами, требующими подписи и рассмотрения, — он цокнул языком, разглядывая договоры, прошения и донесения, которыми в ее отсутствие обязался заняться Триумвират и кабинет министров, но которые Зоя в тот же день переприказала доставлять в удовское поместье. В конце концов, она была на сносях, а не выжила из ума. — Когда я сказала, что придворный живописец прибудет к полудню, именно это я и имела в виду, а не то, что, как тебе могло показаться, было призывом к прогулке с нашими сыновьями, которые теперь чумазые, как болотные черти, — парировала Зоя. — Я обязана обеспечивать эффективное управление, а вы самонадеянно препятствуете нормальному функционированию короны. — Не говори мне, что считаешь эффективным управлением собрание военного совета с мальцом у твоей груди, которого ты ни за какие коврижки не передашь кормилицам, за что я как его отец и приверженец прогрессивных взглядов не стану тебя осуждать, — Николай закинул ногу на ногу и сложил руки на животе. И пусть Зое хотелось высказать ему все, что она думала о нововведениях своих советников, она все равно залюбовалась им, в душе довольная и гордая, что вольна называть его своим мужем и отцом своих детей. — Что же, станешь спорить с любящим супругом? — полюбопытствовал Николай, улыбаясь. Улыбки у него было четыре в одной, и Зоя знавала каждую и каждую любила. Она заставила себя подняться, держась за поясницу. Живот выдавался вперед под полуночно-синими шелками, густо расшитыми жемчужным песком. Зоя откинула назад тяжелые кудри и тоже улыбнулась, но снисходительно, как правящий монарх улыбается своим подданным. Николая эта улыбка, казалось, раззадорила пуще прежнего. — Как любящая супруга скажу, что это вам, ваше высочество, не подобает перечить королеве. — Дивное дело, — отозвался Николай и неожиданно, но мягко притянул ее к себе, усадив на колени. Зоя воспротивилась, но Николай ее не отпустил, да спровоцировал еще одно маленькое нашествие: болотные чертяки с визгами беззаботного веселья уже были тут как тут — у обоих в руках нашлось по печеному пирожку с яблоками, щедро посыпанному орехами и сахаром, хотя полдничать еще час как не ставалось. Снова кухарка сдалась под натиском клянчащего очаровательного мальчишки, да Зое и самой порой было непросто хитрюге отказать. — Кто угостит папу? — спросил Николай. — Я! — крикнул Доминик, но его такой же нежадный младший братец уже протягивал Николаю обкусанный со всех сторон пирожок своей пухлой ручонкой. — И не стыдно тебе, — укорила Зоя мужа. — А тебя что же, любовь моя, не учили делиться? — спросил он и открыл пошире рот, делая вид, что отхватит не только пирожок, но и слопает целиком сыновей, так что те с криками бросились врассыпную. — Зубы мне не заговаривайте, сударь. Ты терпеть не можешь делиться, уж я тебя знаю. — Может, и так. Другое дело — если делятся со мной. Негоже отказываться, когда меня все так любят. Покойная тетушка Людмила однажды задарма отдала мне чистокровного скакуна только за то, что я гордо показал ей все свои десять имеющихся на тот момент передних зубцов. Мне было, дайте-ка вспомнить, годков пять, и улыбался я вовсе не ей, а загустевшему киселю на месте ее куафюры. — Святые угодники, — поразилась Зоя. — И как только ты все это выдумываешь? — Никаких выдумок! — воскликнул Николай. — Все было взаправду. Доподлиннее некуда, упаси святые ее великую душу, или ты позабыла Радужную комнату, что тетушка Людмила так любезно расписала? Зоя недоверчиво воззрилась на него. Если Николай дурил ее, то, право, выходило очень убедительно, а потому немного погодя ему было несдобровать. — Надо полагать, ты не рассказываешь о ней нашим детям? — Конечно, нет! Только о бородавке на тетушкином носу, что была размером с неколотый грецкий орех. Никогда прежде такого не видывал! Николай глянул на Зою со всей серьезностью, но как заметил выражение ее лица, так и прыснул, откинув голову назад и рукой схватившись за грудь. Зоя, казалось, и не знавала человека, который мог бы смеяться так, как это делал ее муж — от души надрывая бока, как мальчишка на кукольном представлении. — Дурак, — обозвала она, а Николай все продолжал хохотать, и скоро сыновья, не знавшие шутки, тоже к нему присоединились. А вдоволь насмеявшись, ее муж, наконец, перевел дыхание и сказал: — Я уже и позабыл, Зоя, как с тобой бывает весело. Но пора закругляться, а не то наша дражайшая портретистка, наша Лейсен, застанет нас здесь, надрывающих животы, как умалишенные, и прознает про нашу дурость. — Про твою дурость, — поправила Зоя. — Впрочем, подозреваю, дорогая Лейсен и так это знает. Но я все равно ей нравлюсь, — добавил Николай со всезнающей улыбкой. — Она прелесть. — То-то и оно, поэтому веди себя поскромнее. — «Поскромнее» значит предсказуемо? — уточнил Николай. — Или неоригинально? Или же до предсказуемого неоригинально? Хоть что говори, но разница есть. — Поскромнее значит поскромнее, — отрезала Зоя и стала подниматься с колен мужа, пытаясь сделать это если не с элегантной легкостью, то хотя бы с гордым величием. К разочарованию для ее самомнения, Николай ей в этом помог. Впрочем, сейчас, когда все до единого ее движения были потугами в былую грацию, Зоя, в общем-то, не очень уж и возражала. — Да ведь я сама святая простота! — между тем отозвался Николай. — Но ты, любовь моя, и так это знаешь. Он подался вперед, чтобы заправить непослушный локон ей за ухо, а затем вдруг взял да и облизал ее мочку. И тут же ретировался, как мальчишка, что нашептывал приятелю правильные ответы за спиной учителя, пока тот не обернулся. А после Николай, этот бессовестный наглец, подмигнул ей, глубоко беременной и, к своему ужасу, изнемогающей от желания все последние недели. Как с давних пор повелось, ожидание ребенка порой творило с женщинами чудовищные вещи. А Николай тем временем раз-другой хлопнул в ладоши, привлекая внимание сыновей, и следом подхватил их обоих, брыкающихся и хохочущих, на руки, обещая им устроить в ванне регату, если не придется волочить их туда силком. — Сегодня ты будешь купать нас, папа? — спросил Доминик. Его чумазого братца, однако, перспектива купания не радовала ни с няньками, ни с отцом. Николай слишком баловал их своим вниманием, думала Зоя, но все равно всякий раз смотрела на них с улыбкой, какую прежде не наблюдала за собой и в лучшие дни. Это была улыбка жены и матери, целебность и отраду которой не познала Сабина, но сполна ощущала теперь Зоя, глядя, как Николай мастерит с сыновьями парусные лодочки и летучие корабли или подбирается к ним сзади и начинает щекотать, а они смеются, и смех этот звонче соловьиной трели и церковного колокола. Вот что скрепляет стены семейной усадьбы – детских смех и слова любви, сказанные мужем и женой, отцом и матерью. Николай поймал ее взгляд, и в его глазах, не подернутых больше пеленой дыма от погребальных костров, не утяжеленных виной, что никогда не была одной лишь его, Зоя углядела отражение своих собственных раздумий. С минуту они смотрели друг на друга, разделенные обеденным столом, за которым устраивали долгие обеды в кругу семьи и где после свадьбы часами спорили по поводу реставрации усадьбы, геральдики, титулов и даже фамилии их детей, которых тогда еще и в помине не было. Зоя представила, что всего этого нет — семьи, дома, несуразного чайного сервиза на столе, который так жалует Магнус Опьер, вышитых Алиной подушек всех мыслимых форм — и позабытое чувство одиночества встрепенулось внутри, царапнуло обнаженное сердце. Но тут толкнулся в животе ребенок, да норовистей прежнего, точно мысли Зоины прочитал и укорил ее за это. Вот вам и чудище, что не давало ей спать по ночам. Зоя опустила руку туда, где ребенок снова пошевелился, уже не во всю мочь, а будто бы теперь даже нехотя. Хитрюга, ну взаправду отец! А когда она подняла голову, заметила, что Николай все еще глядит на нее и ее ладонь, которой она поглаживала живот. Намедни Зоя устыдилась бы собственных чувств, но не теперь, когда Николай и без того знал, как любит она каждое крохотное чудище, каждую новую жизнь, которую он зарождал в ней. Зоя посмотрела на него, на мужчину, что доверил ей свой трон, на самого близкого друга, на своего мужа и на отца своих детей. Вот что делает любовь, подумала она. Вот почему крепнет их страна. Вот почему в любви рождаются их дети. Вот почему ее сад не губят даже самые стылые зимы. Зоя шагнула вперед. Она готова была поклясться, что дракон внутри нее одобрительно хмыкнул.