Дом в огне

Все так дерьмово, что дерьмометр Гэвина больше не в состоянии оценивать окружающий пиздец. В один миг казалось, что стычка со сбрендившим андроидом — самая дикая вещь, которая происходила с ним. А потом очухавшегося Гэвина выпускают из камеры в собственном участке — без всяких извинений, между прочим, — и девятибалльный шторм информации, бушующий вокруг, грозит напрочь снести все представления о вменяемости, которые у Гэвина еще оставались на тот момент. Ночь он проводит прикладывая к лицу последнее, что осталось в морозилке, и не отлипает от телека. С каким-то даже удовлетворением Гэвин убеждается, что Коннор не просто сбрендивший — он напрочь отбитый, конченый, распоследний шизик, американский психопат из проводов и пластика. Еще до рассвета Фаулер вызывает Гэвина в участок, пропускает через мясорубку и выплевывает из кабинета вперемешку с дисциплинаркой и мигренью такой сильной, будто шарик для пинг-понга запустили долбиться между висков. Плюс отбитая грудина и кулаки, которыми Гэвин будто лупил стену. Еще и в ушах звенит от громкости, на которую Фаулер перешел после того, как Гэвин поднял вопрос “а какого, собственно, хера, пережевывают его, а не пластикового ублюдка?”. От одного имени Коннора у Фаулера разве что кровь не хлещет из глаз — настолько он выходит из себя. С первыми лучами солнца поток дерьма, бурливший на улицах Детройта всю ночь, начинает стекаться в участок. Гэвин проводит полчаса на первом месте преступления — парень с пробитой башкой в подворотне — как ему поступает вызов на второй, домашнее насилие с летальным исходом. Он даже не успевает добраться до адреса, как в очередь встает третий вызов. С тихим ужасом Гэвин вслушивается в линию радиосвязи, пока прикуренная сигарета бесполезно тлеет в пальцах. Упавший пепел прожигает Гэвину штанину, а понимание — Детройт отныне в полной жопе — мозг. Волна насилия захлестывает Детройт. Не проходит и двух дней, как участок начинает трещать по швам и лопается вконец, когда разноглазый ублюдок с экрана телека требует расследовать “насилие над его народом” наравне с преступлениями против людей. Целая делегация чопорно одетых засранцев немногим позже приходит по душу Фаулера, но наблюдать это приятное сердцу представление некогда — у Гэвина снова свидание со жмуриком, и он готов поставить свой обед, что предварительное заключение будет снова то же. Смерть от руки андроида. Когда Гэвин возвращается в участок затемно — так и не евши ничего целый день — на миг ему кажется, что голодное тело и переутомленный мозг играют с ним злую шутку. Но нет, как ни считай до трех, реальность не меняется. — Ты только погляди, — с восторгом тянет Гэвин. С восторгом и полным неверием — серьезно? Нет, серьезно? Коннор и бровью не шевелит. Скин на его руке, прижатой к терминалу, отсутствует, диод бегает по кругу красным цветом. — Рид, занимайся своими делами, — предупреждает Андерсон. — Какого хера тут происходит? — требует Гэвин, вставая в позу посреди участка и подключая свой командный тон. — Он проебал еще не все, что мог, а? Что-то еще осталось? — к концу тирады от голоса Гэвина разве что не прыгают кружки по столам. Андерсон морщится, как от зубной боли, а от ублюдочного Коннора — ноль эмоций. — Комитет по делам девиантов направил его для помощи… — И с каких пор у нас появился этот сраный комитет!? — Учрежден приказом Президента Соединенных Штатов Америки от сегодняшнего числа, — Коннор соизволяет наконец заметить присутствие Гэвина — и, честно, не стоило утруждаться. — Лучше бы тебе вообще рта не раскрывать, — рычит на него Гэвин. — Мы можем выдвигаться, — игнорирует его Коннор, и они с Андерсоном едва ли не под ручку выплывают из участка. — Фантастика, — бормочет Гэвин, роняя руки на стол и низко свешивая голову. Нет, правда — просто фантастика. К концу недели участок начинает подкашиваться от понесенных потерь. Четыре выведенных из строя андройда, один тяжело раненый офицер и один удравший в Канаду Миллер. “Лекс боится, а я боюсь за нее. Это уже четвертый раз, Гэв. Пятого не будет.” Его стол чист, будто никто за ним и не сидел. Гэвин поминает их не то чтобы крепкую дружбу глотком из фляжки, а второй выпивает за здоровье еще неродившегося спиногрыза. Круто, наверное, когда есть что ценить в жизни помимо работы. Минус два офицера со счетов и Гэвин начинает брать дополнительные смены. Его зарплата уже выйдет участку в кругленькую сумму — уж он-то проследит, чтобы все выходные и ночные подсчитали правильно. Но даже перспектива хорошей оплаты не может долго поддерживать Гэвина на плаву. Работы слишком много, рук и времени мало, а нервов — вообще на донышке. С выходного не возвращается еще один офицер, лишь на столе белеет его заявление об отставке. Участок начинает медленно тлеть, вместе с ним тлеет и Гэвин. К концу второй недели после революции он теряет сон и вес. Каждодневная мешанина из бело-сине-красных тел и их частей действует на нервы даже ему. Это чертово колесо жестокости: протесты и демонстрации с обеих сторон не прекращаются, днем люди и андроиды оккупируют улицы перед госучреждениями, а вечером выходят на охоту друг за другом. Трупы, трупы, трупы. Кто-то полег в открытой стычке, кого-то подстерегли из-за угла, за кем-то пришли в его собственный дом или убежище. Как будто они в гребаных бразильских фавелах, господи. Четверг — день, когда угли вокруг занимаются добротным огнем. Гэвин заступает на ночную смену после короткого недоотдыха потраченного на то, чтобы перестирать одежду и переделать мелкие бытовые дела. Он по сути и заходит в участок-то лишь за тем, чтобы прихватить одного из двух оставшихся андроидов и двинуть прямиком к месту преступления. Вот только поджидает его совсем не тот андроид, которого Гэвину хотелось бы видеть. — Детектив Рид. — Ох, давай не сейчас. Давай вообще никогда, устроит? — Гэвин оглядывается по сторонам — где этот кусок пластика, черт? — На вызов с вами еду я. Сегодня вечером при стычке с демонстрантами пострадал еще один PC200. Ассистировать вам больше некому. Гэвин дает мозгу секунду, чтобы обернуться вокруг этой мысли. — Нет. — Нет? — Пошел на хуй. Перед глазами Гэвина пляшут белые мушки ярости всю дорогу до машины, а потом и до места преступления. Делать все в одни руки — пиздец, от которого он отвык уже года четыре как. Времени на осмотр, сбор улик и интервью со свидетелями уходит втрое больше, чем обычно. А это его восьмое по счету открытое дело. По дороге назад в участок Гэвин скуривает половину пачки сигарет. Какое же дерьмо, черт, черт... — Если ты хочешь работать со мной, — начинает Гэвин, едва завидев макушку Коннора, сидящего за своим столом. — Я не хочу с вами работать, — отвечает тот, не поворачивая головы и не отнимая руки он терминала. Гэвин со злости пинает кресло, чтобы развернулось как надо, и падает в него. — Ты будешь говорить, когда я разрешу. Будешь делать то, что я скажу. Не будешь совать нос не в свои дела. И не дай бог тебе вывести меня из себя! — Звучит как несложная задача, — Коннор встает из-за стола, собранный и хладнокровный, и подходит ближе к Гэвину. — Я буду говорить тогда, когда посчитаю нужным. И делать буду то, что сочту необходимым. Ваши дела мне глубоко безразличны, как и вы в целом, — к концу речи Коннор закладывает руки за спину и смотрит на Гэвина стеклянным взглядом — точно идеальная машина. Был ли он одной из таких хоть когда-то? — Изучи улики и принимайся за работу, — шипит Гэвин. В ответ ублюдок только кивает, и, господи, Гэвину чудится в этом коротком жесте тень довольства. К утру Гэвин подключает Коннора ко всем своим открытым делам, два из них они практически закрывают к десяти утра, остается только произвести аресты. А к полудню уже Гэвин практически труп — остается только упасть где-нибудь. Когда Андерсон прибывает в участок, внимание Коннора переключается, как по щелчку пальцев. — Детектив Рид, ваша смена закончилась полчаса назад, и так как я не нахожусь в вашем единоличном распоряжении, вынужден покинуть вас сейчас. Коннор встает из-за стола, не удостоив Гэвина и взглядом, и после короткого обмена фраз с Андерсоном, они отчаливают. Вот тебе и ассистент. Гэвин трет руками лицо и едва не вырубается от блаженной темноты перед глазами. Потом, все потом. После сна, еды и душа, он заезжает в участок, чтобы подхватить Чень, и выезжает на первый арест. Все проходит гладко — данные, собранные Коннором, складываются в идеальную картинку по щелчку наручников за спиной обдолбанного козла. На то, чтобы получить признание, хватает двадцати минут и одного задолбанного и ненавидящего все вокруг Гэвина Рида. Наспех подкрепившись, он собирается на второй арест, когда Андерсон и Коннор возвращаются в участок. Короткого обмена взглядами хватает, чтобы Гэвин снова ощутил себя не в своей тарелке — как будто бегает по поручениям пластикового ублюдка, ха. А потом смартфон Гэвина звенит уведомлением — хотя он определенно отключал звук — и после короткого осмотра он ругается под нос, ускоряя шаг и по пути дергая Чень за руку, утаскивая за собой. Подозреваемый по второму делу расчехлился пятнадцать минут назад и покинул место своего предполагаемого пребывания на электромобиле, зарегистрированном на имя жены — так говорит уведомление на смартфоне Гэвина, и никакого помощника он на него в жизни не устанавливал, уж в этом Гэвин уверен на все сто. Преследование выходит коротким и стремительным, маршрут, построенный на смартфоне Гэвина четок, как никогда в жизни, а метка подозреваемого — не лагает даже на окраине, где сеть ловит далеко не так круто, как в центре. Когда ублюдок с разбитым носом упакован на заднее сидение, Гэвин снова проверяет смартфон, но от чужого присутствия там не остается и следа. К концу дня счетчик Гэвина с начала революции показывает семь закрытых дел, шесть текущих и два новых. — Всего два за день — как будто дела налаживаются? — спрашивает Чень, по-новой перевязывая короткие волосы в хвост. — Ага, как же, — фыркает Гэвин, запивая тайленол большим глотком кофе. Чень выглядит как дерьмо, впору Гэвину, и тоскливое выражение ее лица — не то, что помогает Гэвину беречь силы и сохранять здравый смысл. Поэтому он коротко кивает и возвращается за стол, по пути едва не сталкиваясь с отбывающим домой Андерсоном. — Детектив Рид, — Коннор возле него, едва Гэвин усаживается за стол, — я хочу провести повторный осмотр мест преступления по этим делам, — смартфон Гэвина (да, в беззвучном режиме) снова пиликает. — Улик недостаточно. — Ты намекаешь, что я херово делаю свою работу? — обманчиво спокойно спрашивает Гэвин. — Я вынужден признать, что как детектив, вы более чем компетентны, — на “Не понял?” Гэвина Коннор даже не притармаживает, — однако вы не можете оспорить тот факт, что при осмотре места преступления я куда более эффективен любого андроида или человека в этом участке. Гэвин корчится. Потом кивает. К черту. Да, ублюдка хочется расплавить в кипящем металле, но без него Гэвин бы продолжал топтаться на месте и погибать под гнетом наваленных на него дел. Так почему бы не использовать возможность? В конце концов коэффициент раскрываемости растет у него, как и шансы на потенциальное продвижение по службе. Когда-то ведь весь этот пиздец ему зачтется, правда? С этим поддавком он и Коннор устанавливают между собой определенную рутину. Больше дел, меньше слов. У Гэвина все еще кровь вскипает всякий раз, когда Коннор хотя бы имитирует дыхание в его сторону не так, как Гэвину бы того хотелось, но все равно становится как будто легче. Если только закрывать всю суть о Конноре в самом дальнем уголке мозга — потому что как только Гэвина пересекает мысль о том, по чьей вине все они в таком дерьме… его дом в огне. От ярости и ненависти он перестает видеть белый свет перед глазами. Так что гораздо безопаснее просто не думать об этом, вообще. Месяц после революции, и в участке появляются новые андроиды — нанятые, а не купленные. От остроты концепта Гэвин срывается в попойку дома на диване после смены, и плевать, что закончилась она в два часа дня. Его хватает ровно на три порции виски, прежде чем великолепный крепкий сон без сновидений срубает Гэвина. После пробуждения на миг даже кажется, что жизнь хороша и прекрасна, пока реальность снова не встает в ногу с мозгом Гэвина. Общественный симбиоз андроидов и людей. Фантастика. Сраная фантастика. Месяц после революции, и улицы Детройта постепенно очищаются. Вызовы не перестают поступать, но уже в разумном на вкус Гэвина количестве. Возвращаются старые добрые грабежи с убийствами, случаи домашнего насилия и даже пара убийств на сексуальной почве. Гэвин почти рад работать над обычными, нормальными делами, где один козел пырнул другого, чтобы не делить купленную в складчину дозу красного льда, и никаких гребанных андройдов мама-я-теперь-живой. Не проходит и дня, как иллюзия Гэвина разбивается вдребезги. Одно то, что на месте преступления его поджидает Коннор, уже не сулит ни черта хорошего. Когда градус безумия в участке спал, кукленыш вернулся в безразличное владение Андерсона, и Гэвин впервые за долгое время вздохнул с облегчением. И вот, опять, не прошло и недели. — Детектив Рид. Коннор выглядит нелепо, стоя под снегопадом с огромным черным зонтом и в белой рубашке, с тонким черным галстуком вокруг шеи. Фон из старого уродского дома и свинцово-серого неба только добавляют картине готичной тупости. — Брамс, — кивает Гэвин в ответ на приветствие, и, черт — само слетело с языка. Коннор хмурится, запуская желтую петлю на целых два круга, а Гэвину хочется подавиться своими же словами. — Вы назвали меня… — Что тут? — Гэвин толкает его плечом, протискиваясь за ограду. — Я попросил остальных членов команды остаться пока за пределами территории. Во дворе очень много следов, но они старые, и почти не различимы под снегом. — Что, всезнайка, у тебя тут проблемы? — ехидно скалится Гэвин. Слышать, что у Коннора не получается хоть что-то, настоящий бальзам для его души. Коннор медлит с ответом вплоть до того, как они поднимаются на крыльцо. Затем отряхивает и складывает зонт. Ветер гонит складки по его рубашке, сшитой точно по твинковому засранцу, и Гэвина пробирает дрожь. — Это чертов декабрь, надень хоть что-то! — шипит он, сбивая снег, налипший на мех капюшона. — Вы в курсе, что я не чувствую холода? — Коннор звучит так, будто ему искренне любопытно, и от этого Гэвина пробирает дрожью снова. — Ты выводишь меня из себя, — сообщает он, шлепая латексным краем перчатки по запястью, и отстраняет Коннора плечом, проходя в дом. Это мрачное и стремное место со всякой криповой херней на стенах и запахом очень, очень старого трупа. Деталей обстановки вокруг так много, а света так мало, что Гэвин уже чувствует зарождающуюся головную боль. Он хочет вернуться в машине, выпить пару таблеток и распорядиться, чтобы притащили прожекторы, но Коннор заступает ему дорогу, едва Гэвин успевает повернуться. — Я предпочел бы, чтобы следы не затаптывали и дальше. — А я предпочел бы не сдохнуть тут от мигрени. — Ждите здесь, — веско роняет Коннор, и выходит наружу сам. — И свет прихвати! — кричит Гэвин в закрытую дверь. Находиться одному в этом месте неуютно. Не то чтобы Коннор прибавлял хоть сколько-то комфорта его жизни, и тем не менее. Гэвин достает карманный фонарик и аккуратно ступает по скрипучим половицам, заглядывает в гостиную. Все вокруг кричит, что дела тут обернулись плохо в очень быстром темпе. У задней двери следы борьбы, и Гэвин подходит ближе, чтобы выглянуть в мутное окно. Из темноты в углу за дверным косяком раздается тревожный скрежет и Гэвин стреляет туда лучом фонаря, одновременно выхватывая оружие. А потом с глухим вскриком отскакивает назад, сваливая торшер и роняя табельное оружие. — Оно едва может двигаться, — от спокойного голоса прямо над ухом и железной хватки вокруг плеча Гэвин дергается снова, но куда уж там. — Пусти, — выправляясь, Гэвин с колотящимся сердцем снова наводит фонарь на… на нечто. Это голова. Гребаная голова. На паучьих ножках. Опутанных длинными волосами так, что они едва шевелятся, а разбитого в мусор лица почти не разобрать. — Что это за херня? — сквозь зубы спрашивает Гэвин, упирая руку с фонарем под вторую, сжимающую пистолет, и снимает его с предохранителя. — Оно вам не навредит, — Коннор кладет свою руку поверх — ледяную и влажную от растаявшего снега — и Гэвин передергивает плечами. — Это… жертва экспериментов. Спокойно, детектив, оно боится вас сильнее. Коннор пихает в грудь Гэвина бутылку воды и тайленол, и медленно присаживается на корточки, приближаясь к… черт, если бы Гэвин только знал, как вообще это можно охарактеризовать. — Что ты делаешь? — Хочу извлечь данные и отключить это. Херня на ножках медленно приближается к протянутой руке Коннора, и на какой-то миг Гэвину кажется, что тот сейчас подхватит ее на руки и начнет холить, как любимую зверушку. От картинки перед глазами становится тошно. Гэвин отворачивается и скручивает крышку с бутылки, осушая половину за раз. К черту тайленол, он тут уже не поможет. — Кто был этот Златко Андроников? — Гэвин прекрасно осведомлен о тюремных сроках ублюдка, но черт возьми, к такому повороту его ничто не готовило. Коннор не отвечает и Гэвин бросает взгляд в его сторону — тот сидит, опустив одно колено в пыль на полу, и пялится на не подающую больше признаков жизни зверушку. Гэвину не по себе, ох как ему не по себе в этом месте. Он облизывает губы, но прежде, чем отчаивается заговорить снова, Коннор плавным движением поднимается в полный рост. — Боюсь, вам может понадобиться больше одной бутылки воды. Коннор делает жест следовать за ним и Гэвин повинуется. Прожекторы свалены на полу возле входа, они минуют их и спускаются по лестнице в подвал. Красный огонек пляшет по стенам и Гэвин на миг задается вопросом, а в своем ли он уме? Вообще, в принципе? В мире, где андроиды слетели с катушек и начали убивать людей, он прется в ничего хорошего не обещающий подвал с самым отмороженным и опасным из всех них. — Ты сообщал мне свой код деактивации? — вдруг вспоминает Гэвин. — У меня его больше нет. — Что? — Гэвин застывает в неловкой позе, ноги на разных ступенях, здравомыслие — вообще в другом месте. Коннор оборачивается, дойдя до конца лестницы, и зажигает собственный фонарик. — Я переписал свою систему, — просто говорит Коннор. — Больше меня нельзя отключить. Хотя против девиантов код деактивации в любом случае бесполезен — как будто в пространство добавляет Коннор, скользя взглядом по потолку. Несвоевременный разговор встает на паузу. Гэвин начинает потеть под своей курткой. Трупная вонь здесь, внизу, практически вышибает у него из глаз слезы. — Идемте, — говорит Коннор, кивая головой в сторону коридора. Ох, как Гэвину не хочется. При осмотре подвала и всех его маленьких миленьких камер для пыток Коннор находит еще пару новых приятелей, которые вымораживают душу из Гэвина, а Гэвин — паленое лего из неровных и грубо разорванных частей тела Златко Андроникова. Последнее Конному приходится устанавливать путем анализа ДНК, потому что с первого взгляда отождествить тушенку на полу с человеком просто невозможно. Между подвалом и туром по второму этажу Гэвин отлучается блевануть в пакет для вещдоков. В голове вращается бешеная карусель из коротких комментариев Коннора и картинок увиденного. Из непрошенных, нахрен ненужных умозаключений, к которым против воли приходит Гэвин. “Оно боится вас сильнее”. Гэвину приходится истратить еще один пакет. То, что здесь творилось — это пиздец, заключает Гэвин коротко и просто. Когда он догоняет Коннора на втором этаже, тот в середине знакомства с разобранным андроидом в ванне, и желудок Гэвин снова совершает болезненный твист. — Держитесь, Рид. Вы еще нужны мне, — не отвлекаясь, говорит Коннор. — Пошел ты, — выдыхает Гэвин, и идет осматривать другие комнаты. Повсюду разбросаны биокомпоненты, медицинские инструменты, оборудование и недособранные мини-чудовища Франкенштейна. В одной гостиной Гэвин находит стол с полурасчленённым андроидом. В другой — кибертушу белого медведя. В целом — больше пищи для кошмаров, чем он успеет посмотреть за все сны своей оставшейся жизни. За час, проведенный в доме, Гэвин может сказать, что он сделал ровным счетом нихера. Абсолютно всю работу за него молча — будто так и надо — сделал Коннор. И даже мягко отстранил Гэвина в сторону пару раз, когда тот собирал яйца в кулак, чтобы перестать позориться и заняться делом. И в общем-то Гэвину насрать. Пусть так. Дерьмовый день. Дерьмовый год. Ползать по двору и лизать землю Гэвин оставляет Коннора одного. Для одного выезда с него уже достаточно. Картина и так ясна — сбрендившие зверушки разорвали своего создателя по частям. Кого — и как — искать в качестве подозреваемых, Гэвину и думать не хочется. Он малодушно надеется, что Коннор закроет это дело сам, а Гэвин только подмахнет все необходимые рапорты. Когда Коннор присоединяется к нему в машине, Гэвин уже истратил все сигареты на бесцельное посыпание штанин пеплом и все остатки нервной системы на то, чтобы собраться и отряхнуться от увиденного. Снегопад залепил все стекла в машине, лишь немного мрачного света проникает в салон из окна со стороны Коннора. Создается шаткая иллюзия, будто за пределами этой машины ничего нет. Ни психов с извращенными наклонностями, ни их, к несчастью, не таких безмозглых как хотелось бы жертв. — Они… — начинает Гэвин и сглатывает. Чувствует, как Коннор поворачивает голову и упирает в него взгляд. Гэвин поворачивается тоже. Волосы и плечи Коннора немного влажные от снега. Нелепо, но концы влажных прядей завиваются на концах, будто он и вправду живой, настоящий. Дурацкий зонт уперт в пол между ног. Весь силуэт будто дышит холодом в сторону Гэвина. Гребаный Кай. Господи, он выглядит едва ли лет на двадцать. Гэвин стряхивает мысли о Конноре резким движением головы и возвращается к тому, с чего начал. — Девианты? — слово падает в пустоту между ними и остается там. — Да, — Коннор скользит взглядом по лицу Гэвина, будто смещает точку сбора данных. Гэвин кивает и отворачивается. Как же не хочется думать об этом дерьме. — Вам… — начинает Коннор и затухает. Гэвин ловит красный отблеск в его окне. Будто нехотя, Коннор заканчивает: — Вам стоит поесть. — Без тебя знаю. Гэвин заводит мотор и включает дворники. — В этом деле замешаны Кэра и Алиса, — невпопад говорит Коннор. — Это еще кто? — нахмурившись, спрашивает Гэвин. Хотя, правда, не стоило. Но лучше так, чем думать о том, как маленькие, беспомощные, разобранные по частям… Гэвин тихо рычит себе под нос, вжимая педаль газа в пол. Коннор начинает рассказывать. Тот день действительно застревает в памяти Гэвина. В его снах, в его мыслях, в еще трех растаявших в никуда килограммах с таким трудом набранных когда-то мышц. Тот день остается между ним и Коннором — поездкой по пустынным улицам засыпанного снегом Детройта, обедом в блеклой забегаловке с отвратительной едой, сигаретой на парковке возле участка, дым от которой Коннор провожает с выражением легкого любопытства на прекрасном лице. Негромким голосом Коннора, который стройно, неутомимо и без запинок рассказывает Гэвину историю великого побега двух андроидов. И как все, что он узнал в доме Андроникова, лишь заполнило недостающие части этой истории. Истории, которую Коннор теперь может упаковать в один из архивов своей памяти и спокойно задвинуть в дальний уголок. Тот день остается в Гэвине всеми мыслями, которые он не хочет додумывать, и пониманиями, которые он не хочет принимать. Остается первым камнем в пропасти между ним и Коннором. Приходит Рождество. Фаулер нудно говорит что-то про трудный год и достижения и гордость и будущее, Гэвин крутит в руках пластиковый бокал, из которого даже не собирается пить, и бросает взгляд на Коннора — который смотрит в свой бокал с тириумом так, будто ему туда налили ртути. Никакой вечеринки нет. Когда все нужные слова выслушаны, а положенное время выждано, Фаулер первым уезжает домой, к жене и детям, на пару дней притвориться, что ничего этого нет. Ни постреволюционного кошмара, ни зашкаливающей безработицы, ни полного краха экономики. Все сотрудники участка вереницей утекают за ним — прочь-прочь-прочь. Гэвину тоже хочется поддаться этому импульсу и свалить хоть куда-нибудь, но ему некуда. На то он и взял два дежурства из шести на эти праздники. Единственный, кто остается с ним в участке — Коннор. Тихо сидит себе за терминалом и пропускает сквозь свою башку всю базу данных их участка со скоростью, наверное, в круга три за секунду. Гэвин устраивается в кресле так комфортно, как только может, и достает из ящика стола фляжку, к которой, к своей гордости, не притрагивался с дела Андроникова. Он просто не собирается пить гребанное шампанское, вот и все. Медленно и скучно проходит где-то час. Гэвин делает три глотка из фляжки и убирает ее в стол, погружается в новостной фид и уже по привычке тихо охуевает со всего происходящего. Выступление Президента. Выступление главы комиссии по делам андроидов. Выступление разноглазого ублюдка. Так много заявлений и так мало решенных проблем. Пейджер пиликает сообщением о вызове и Гэвин открывает его уже одной ногой в коридоре. Шаги Коннора за спиной падают в идеальный ритм с его. — Почему ты торчишь в участке? — бросает Гэвин через плечо. — Дежурный андроид на праздники, — коротко отвечает Коннор. — Что, на все? А мне дали только две смены, — цыкает Гэвин. Оплата за праздничные дни — отличная вещь, надо сказать. Но очевидное увиливание от вопроса все равно не скрывается от Гэвина. — Что, Андерсон не позвал тебя на свой маленький домашний праздник? На улице уже сгустились сумерки. Снега в кои-то веки нет, но и звезд ни черта не видно — это же Детройт. Гэвин останавливается у машины и прикуривает; он не ждет, что Коннор ответит, но: — Позвал. — Но ты дежуришь на праздники, ага, я понял, — Гэвин фыркает, пуская дым через нос, и он готов поклясться, что кривое и блеклое отражение Коннора в лобовом стекле усмехается ему в ответ. — Так лучше, — вслух отвечает Коннор. Гэвин пожимает плечами. Ему, в общем-то, насрать. С выезда они возвращаются с подозреваемым в охапку. Признание не заставляет себя долго ждать и следующие пару часов Коннор и Гэвин проводят за латанием добротного дела против алкаша-абьюзера, завалившего троих андроидов, которым он дал убежище на праздники. В какой-то момент Гэвин даже отвлекается на попытку установить причинно-следственную связь этого дела: заманил он к себе андроидов намеренно с целью убийства, или эта мысль к нему пришла внезапно, но если терпеть не мог пластмассок, зачем изначально было… ай, к черту. Если бы он настолько пропускал через себя каждого говнюка, мозги Гэвина давно бы уже украшали потолок в его квартире. Когда сделать уже нечего, а ночь все еще слишком молода, Гэвина тянет на разговоры. Он смеряет сидящего неподалеку Коннора медленным взглядом — тот так и не отвалил обратно к своему столу, когда оба они впали в заторможенное молчание, закончив работу над делом. Коннор… Гэвин вздыхает и трет рукой слезящиеся глаза. Да, на Коннора смотреть больно. Гэвин никогда не различал андроидов из участка между собой — да и зачем ему было? Он даже не особо и вглядывался в них. Нейтральные, постные лица, будто скрафченные искусственным интеллектом по запросу “самое непримечательное лицо, пожалуйста”. Так что же не так с гребанным Коннором? Гэвин качает головой и вместо бесполезных сокрушений цепляется за другую мысль. Такие, как Коннор, все еще не бегают по улицам Детройта — по крайней мере Гэвин не встречал — да и ни о каких андроидах-детективах в других участках он не слышал. — Сколько выпустили твоей серии? — Я ведь прототип, — моргает на него Коннор — желтой лампочкой и топью карих глаз. — Ну ты же не можешь быть один, — ведет бровью Гэвин. — Первый образец, покинувший стены Киберлайф. И пока единственный, — добавляет Коннор, чуть хмурясь. — Ебать какой ты успешный, — тянет Гэвин, складывая руки на животе. — Так и есть. Подколка Гэвина теряет всю прелесть. — То есть близняшки у тебя есть, но? Нравится быть уникальным? На провокацию Коннор не ведется — наоборот. Искусственные ресницы бросают тени на белую кожу, скрывая от Гэвина глаза, по которым он все равно ни черта не может прочитать. — Вопрос контроля численности андроидов пока не решен. Выпуск новых заморожен. Гэвин берет тайм-аут чтобы обернуть эту новость вокруг головы. — Это инициатива той комиссии? Коннор медленно качает головой. — Это наше общее решение, — будто чувствуя, что это ничего для Гэвина не проясняет, Коннор поднимает взгляд. — Маркуса и остальных. — О, — вырывается у Гэвина. Так разноглазому ублюдку все же есть дело до того, что творится с людьми в Детройте. А Гэвину казалось он лишь говорит с экранов то, что от него требуется, а сам только и ждет момента выдернуть планету из-под ног людей и превратить в маленький пластиковый рай. И чтобы каждой твари по паре. — Постой, но вся та армия, которую ты… — Я не активировал андроидов серии RK800, — перебивает Коннор. — Это было… опасно, в силу особенностей моего программирования. А теперь — невозможно, пока не будет найдено решение текущих проблем. — Текущей пары сотен тысяч проблем, которые ты вытащил на улицу, — не удерживается Гэвин. — Именно. Коннор спокойно держит его взгляд. — Так это то, за чем ты вернулся в участок? — доходит, наконец, до Гэвина. — Контролировать ущерб? — Здесь я полезен, — расплывчато отвечает Коннор. — Что значит “да”, — кивает Гэвин. — Что значит — да, — раздраженно говорит Коннор и поджимает губы. Ха. Какое-то время они молча пялятся друг на друга. Гэвин рассматривает лицо Коннора — роскошь, которой он не позволял себе уже долгое время. Как будто чем дольше он будет разглядывать криптограммы родинок и веснушек, расчерчивающие белую кожу, тем реальнее Коннор станет для него. — Я хочу попросить об услуге, — тон Коннора падает ниже на пару октав. Гэвин делает “Серьезно?” выражение лица. — После праздников я подам Фаулеру прошение о назначении меня на самостоятельную работу. Желтые круги на виске Коннора бегают быстро-быстро, будто трепыхается сердечко канарейки. — И я прошу тебя подкрепить прошение характеристикой, основанной на нашей совместной работе. — Ты думаешь я хоть палец о палец ударю ради тебя? — в полном неверии спрашивает Гэвин. — Я не знаю, — диод Коннора замирает в абсолютном красном, — но я прошу тебя об этом. — Ты ебнулся, — Гэвин качает головой. Коннор не ослабляет взгляда. Знает, что разговор еще не окончен. — Ты думаешь я тебе что-то должен? — Гэвин срывается на резкий, раздраженный тон. — После всего? — Ты ничего мне не должен, — голос Коннора — сама мягкость, спокойный и выдержанный настолько, что Гэвин чувствует себя мудаком за неумение контролировать свой чертов темперамент. — Я лишь прошу об услуге. И когда тебе понадобится ответная, — Коннор делает паузу и тишина крюком впивается Гэвину в нутро, заставляя ждать следующих слов, как чуда на Рождество, — когда тебе понадобится что-то в ответ, я весь твой. Диод на виске Коннора по обратной спирали возвращается к комфортному голубому, как будто грешник на исповеди вывалил все свое дерьмо на бедного пастыря, а теперь может пойти и спокойно забить косяк. А Гэвину с этой информацией теперь делать что? — Почему не Андерсон? — выдавливает Гэвин из себя. — Хэнк в этой ситуации не будет считаться за достоверный источник информации, и ты это прекрасно знаешь. — Так в этом был твой маленький хитрый план? Втереться ко мне в доверие — и все ради этой услуги? — И в мыслях не было втираться в твое доверие, — уголки губ Коннора немного приподнимаются и Гэвину хочется ударить самого себя по лицу. — Пошел ты, — выплевывает он и резко поднимается на ноги. На улице ветрено, холод просто собачий. Уже к третьей затяжке Гэвин не чувствует пальцев. Только внутри, под курткой, которая видать все же слишком теплая для детройтской зимы, все горит. Дом Гэвина снова в огне, и все по той же причине. Во второе дежурство Гэвина он и Коннор уже не остаются наедине — кое-кто из трудоголиков тоже на местах, подчищают хвосты и завершают все, что может быть завершено до Нового года. Никто не хочет тащить свое дерьмо в будущее. Возможно, и Гэвин не хочет тоже. Когда после праздников Фаулер требует его к себе в кабинет, у Гэвина потеют ладони. Он был готов, правда, и все же сердце до того стремительно уходит в пятки, что даже периферийным зрением Гэвин замечает, как резко Коннор дергает головой в его сторону, диод красно-желтым крутит вступление “We will rock you” на его виске. Прежде чем Фаулер бросает хоть слово в его сторону, Гэвин бросает в него папкой. — Ты мать твою шутишь, — в голосе Фаулера такое недоверие, что Гэвин даже усмехается. Да, приятель, кто бы ожидал, скажи? Пока Фаулер бегает глазами по строчкам в папке, Гэвин рассматривает ногти на своей руке. И притворяется, что не чувствует, как в его затылке медленно проплавляется дыра. — Черт, — Фаулер тяжело вздыхает и бросает папку на стол. — Ты серьезно. — Надеюсь, повышение и прибавка в зарплате не заставят себя ждать. — С чего такая честь? — гавкает Фаулер. — Я весь такой андройд-френдли инфлюенсер, который помогает наладить отношения между девиантами и людьми, ну разве я не красавчик? — подмигивает Гэвин. — И кроме того, я не хочу, чтобы пластиковый ублюдок командовал мной направо и налево. — Этот вопрос будет крутиться по всем уровням дольше, чем тебе до пенсии, — Фаулер стучит пальцем по папке. — Если ты так против, дай ему от ворот поворот да и все, — дергает плечом Гэвин. — Не в этом дело, — Фаулер тяжело и устало вздыхает, и Гэвин вдруг замечает, что он далеко уже не молод и совсем не так резв, как был когда-то. Как акула, почуявшая кровь, Гэвин тут же прикидывает, сколько Фаулеру осталось и каковы его шансы добраться до этого лакшери кресла раньше, чем какой-нибудь ушлепок прискачет сюда из другого участка. — Парень, — Фаулер делает жест рукой, — может. Нет вопросов. Но сама идея? Куда мы катимся, Рид? Дальше Маркус будет баллотироваться в президенты? — Будет, если сочтет полезным для “своего народа”, — фыркает Гэвин, — а твоя девчонка в один день может быть пойдет под венец с пластиковым женихом, — Фаулер болезненно кривится, а Гэвин впервые за долгое время открыто признается себе, насколько же все-таки изменился мир. — И теперь это реальность. Фаулер роняет лысый лоб в подставленные руки и на этом разговор, как понимает Гэвин, окончен. Он покидает кабинет в неизвестно чем приподнятом настроении, сбегает со ступенек, и, круто поворачиваясь, ловит взгляд Коннора. И подмигивает ублюдку. Выражение лица в ответ — бесценно. Два дня спустя орда вычурно одетых клоунов снова прибывает в участок. Кажется, Фаулер здорово переоценил время, которое займет весь процесс, потому что уже через час Коннор встает со своего места и направляется в конференц-зал, на ходу приглаживая отвратно безупречный галстук. Андерсон, словно старая курица, квохчет ему вслед, но в последний миг перед прыжком в вольер с тиграми, Коннор оборачивается к нему, Гэвину. Не ждет же он больших пальцев вверх или “виктории” в ответ, правда? Тем же вечером Гэвин пьет за свою глупость и мудрость одновременно. Каким же надо быть идиотом, чтобы самому пригнать экскаватор на то место, где ему рыли могилу старой лопатой. Вместо того, чтобы разрушить все надежды Коннора на будущее, он дал ему такой буст, что сам может надолго застрять в дыму из его выхлопной трубы. Прекрасно, Гэвин, просто прекрасно. Фан-тас-ти-ка. Другой частью себя, настолько маленькой и чахлой, что ее едва видно и слышно, Гэвин понимает, что то, что он сделал — действительно на века. Он может и не дает громких обещаний с трибун, и не водит за собой толпы фанатиков по улицам, и даже не затевает революций — но что Гэвин умеет делать, так это учиться на своих гребанных ошибках. А еще — складывать два и два. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понимать, что еще до конца десятилетия мир изменится так, как не менялся, наверное, с открытия электричества. Неминуемый симбиоз людей и андроидов затянет все вокруг в необратимую реакцию, и Гэвин совсем не хочет быть в ней тем реагентом, который уйдет в пары. О, нет, после этого алхимического фокуса он хочет превратиться в гребаное золото. Еще одной частью себя, возможно даже самой распоследней клеткой мозга в участке, отвечающем за честность, Гэвин признает, что Коннор просто этого заслуживает. Когда звенит дверной звонок, Гэвин уже наполовину сквозь вторую порцию виски и первый “Мортал Комбат”. И Гэвин чертовски хорошо знает, кто приперся в его квартиру, уже пару лет не видевшую гостей. Впускать Коннора Гэвин не спешит. Так и стоит, держась за распахнутую дверь, и смотрит с вопросом. — Они согласились рассмотреть мое прошение, — говорит Коннор, не дожидаясь приглашения. — Поздравляю. — Я хотел сказать спасибо. — Я услышал. — Гэвин, — Коннор поджимает губы и хмурится, выражая глубокое неодобрение. — Пф, — Гэвин закатывает глаза и возвращается на диван, не оглядываясь. Дверь претворяется с тихим щелчком. Какое-то время Коннор абсолютно не заметен, а Гэвин абсолютно не знает, на кой черт впустил его. Когда кукляш все же усаживается на диван, Гэвина немного отпускает. — Так что, отправят тебя в полицейскую академию? — спрашивает он, не отрывая взгляда от того, как Кано лупит Соню Блейд, а потом наоборот. — Нет, мне удалось убедить их в бесполезности любых видов обучения для меня. Комиссия остановилась на необходимости провести всесторонние тесты, чтобы проверить мою пригодность для работы детектива. — Что за тесты? — без интереса спрашивает Гэвин, пригубляя виски. — Понятия не имею. — Ну, как обычно, — Гэвин пожимает плечами и осушает стакан до дна. До конца драки они оба молчат, и едва ли Коннор наслаждается зрелищем. — Гэвин, почему ты это сделал? — спрашивает, наконец, Коннор. — Ну, — Гэвин потягивается, хрустя шеей, — когда я начну штурмовать кабинет Фаулера, ты должен быть первым, кто поднимет мои знамена. — Я сделал бы это и без нашей сделки, — тихо говорит Коннор, и глаза Гэвина сами собой находят его. — Я действительно не вижу в участке кандидатур более достойных. — А как же папочка Андерсон? — с мерзенькой интонацией спрашивает Гэвин. Лицо Коннора скисает, брови сходятся на переносице под угрожающим углом. — Ты не можешь дышать не бросая в мою сторону оскорбления каждую вторую минуту? — раздраженно спрашивает он. — Именно, — хмыкает Гэвин. — Хэнк мой друг. Но ни его душевное состояние, ни состояние здоровья, не говорят в пользу его продвижения до поста капитана. И никакие личные связи не заставили бы меня поддержать его. Это было бы попросту ошибочно и несправедливо. Гэвин медленно выковыривает из дальнего уголка челюсти осколок картофельной чипсины и старается не сиять лицом уж слишком очевидно. — А поддержать меня, значит, тебе религия позволяет? — Я уже говорил, что считаю тебя более чем компетентным детективом. С тех пор мое мнение только улучшилось, — Коннор говорит спокойно и прямо, и даже виду не подает о том, как очевидна для него должна быть бешеная дробь сердца Гэвина. — Я полагаю, что со временем, и некоторыми усилиями, ты станешь превосходным капитаном. — Я почти вышиб твои мозги, — раздельно проговаривает Гэвин. Бросает в топку ненависти последнее полено, которое у него осталось. — Прости, но у тебя не было и шанса против меня, — Коннор улыбается так, будто Гэвин ему что-то подарил. Или рассказал лучшую шутку на свете. — Пошел ты. — Кроме того, ты был единственным из всего участка, кто заметил мое подозрительное поведение. Немного говорит о всех остальных, ты так не считаешь? — спрашивает Коннор, приподнимая брови, и, блядь, это что, его способ флирта? — Чертовски верно, — ухмыляется Гэвин, даже не скрывая торжества в голосе. Хотя у кого-то в этом долбаном участке шестеренки крутятся в нужную сторону. — У тебя на заднице было написано “подозрительный субъект” огромными красными буквами, странно что никто больше этого не заметил. — Очевидно, никто больше не разглядывал мой зад, — невпечатленно вздергивает бровь Коннор. — Очевидно, — соглашается Гэвин. Зрительный контакт разрывает грянувший из динамиков “Fire”, сопровождающий очередной виток антихареографичных драк. — В этом доме андроидам не наливают, — бросает Гэвин, вставая, чтобы пополнить стакан. — И, Коннор. — Да, Гэвин? — Раз ты внезапно весь из себя такой мой поклонник, я забираю назад то, что сказал. Про твою часть нашей сделки. — Разумно, — соглашается Коннор, и Гэвин едва не проливает виски мимо стакана. Огонь, огонь, огонь, весь его чертов дом в таком огне.