Дом в огне

Неведомые тесты, как узнает Гэвин, оборачиваются для Коннора курсом общения с кучкой мозгоправов, чья задача вынести решение о том, способен ли андроид взаимодействовать со всеми объектами и субъектами уголовного расследования наравне с человеком. Пытаться подписать его на какие-то курсы или назначать экзамены — затея действительно бесполезная, не то чтобы андроидов в обозримом будущем забанят в интернете. Гэвин себе это представляет примерно как тест на репликанта, и результаты интересны ему настолько, что поддерживать пофигистичный фасад становится очень трудно. Коннор, конечно же, не бегает к нему с апдейтами после каждого сеанса. Гэвину любопытно, держит ли он в курсе происходящего Андерсона, раз уж они такие все из себя друзья, и ответ скорее да, чем нет. К большому неудовольствию Гэвина. Не знать чего-то он очень не любит. Но и давать Коннору понять, насколько тот оккупирует мысли Гэвина, не собирается тоже. Велика честь для кукляша. К февралю, так или иначе, все тайное становится явным. Стол Коннора обзаводится миленькой табличкой, на его ремне оседает сияющий значок, а Фаулер дает журналистам пресс-конференцию на тему “К светлому будущему”. Андерсон светится, как гордый отец. И никто, конечно же, не пересылает Гэвину эмейл с финальным заключением мозгоправов о персоне Коннора — разбирайся сам. Все не так уж и меняется после этого. На фоне стабилизации ситуации на улицах Детройта участок работает в штатном режиме. Гэвин учится различать нанятых андроидов-ассистентов по именам и обращаться с ними не как с инструментами, а как… ну, с дорогими инструментами, что ли. Как бы он ни старался, никто из них — не Коннор, будь они хоть трижды девианты. Тем не менее, справляется Гэвин сносно. Без ходячей лаборатории Коннора под рукой коэффициент раскрываемости Гэвина снижается, но он все еще один из самых высоких — и Гэвин готов поклясться, что Коннор подчищает за Андерсоном хвосты во внеурочные часы. Да и насрать, тем слаще будет уделать их обоих. Но на дворе март, и Гэвин вынужден признать, что тягаться с Коннором — такая себе затея. Каждое третье дело засранец раскрывает прямо на месте, отыскивая подозреваемого по горячим следам и задавливая на допросе авторитетом так, что тот просто падает перед Коннором на спину. Все они падают перед ним, конечно, сияющий ублюдок в рубашке самого белого цвета, неутомимый и непримиримый борец за добро и справедливость. Гэвину кажется, что фишка в тотальной беспристрастности Коннора — каждый козел, попадающий за стол напротив него, прекрасно понимает, что андроиду по сути плевать. Коннор не даст моральной оценки его действиям, разберет мотивы с холодной непредвзятостью, и ни на секунду на попадется на ложные раскаяние, гнев или страх. Вижу цель — иду к ней. В этом весь Коннор. И это, по мнению Гэвина, весьма горячо. Как судья Дредд, но не такой старый. Хотя, постойте, у Дредда тоже была напарница по фамилии Андерсон. Нахер. Когда с крыш Детройта начинает течь, в интернете темой номер один становятся теории заговоров девиантов. Расследования диванных журналистов, старые и новые, набирают просмотры, и в один субботний вечер в фиде Гэвина всплывает фильм про разноглазного ублюдка. И да, Гэвин и раньше слышал в участке, что он из серии RK, но только два и два почему-то складываются только теперь. Особенно в этом уравнении Гэвину не нравится то, что этой серии RK всего раз-два и обчелся. То есть буквально раз-два. И оба — максимальные оторвы. Предсказуемо, остаток вечера Гэвин проводит, перерывая интернет. Личность Коннора оказывается не такой популярной, хотя и на него нарыли порядочно. А что еще отмечает Гэвин, так это весь характер подачи информации о нем. “Андроид-предатель”, “перебежчик из полиции” и прочее. И комментарии — куда хлеще, чем выпали разноглазому ублюдку. Хотя дело, быть может, в отсутствии фанатов со стороны любителей поддержать ущемленные меньшинства. Что на самом деле цепляет любопытство Гэвина, так это утверждение о том, что первое публичное появление Коннора состоялось в августе, в нашумевшем деле об андроиде семьи Филлипсов. Якобы полицейские отчеты прямо это подтверждают. Мамкин журналист после этого пускается в рьяные рассуждения о том, что все время с того момента Коннор провел тайно помогая девиантам подготовить революцию, но эту часть Гэвин дропает. В официальных репортажах Канала 16 не упоминаются никакие андроиды, и Гэвин весьма уверен, что не слышал ничего подобного даже в участке. Черт, да Коннора им вообще преподнесли как пирожок-только-что-из-печи. Не в силах сопротивляться тяге, Гэвин лезет в базу участка, чтобы запросить для ознакомления дело Филлипса. И к своему глубокому удивлению узнает, что материалы засекречены, а разрешение нужно запрашивать аж у самого прокурора округа Восточный Мичиган. И это совсем не то, что нужно Гэвину, чтобы расслабиться субботним вечером. Звонок едва не заставляет ушедшего в размышления Гэвина бросить планшет, будто горячую картошку. — Рид, слушаю, — раздраженно бросает Гэвин неопределившемуся номеру. — Если ты хочешь узнать что-то обо мне, то можешь спросить прямо, — прохладно говорит Коннор. — Так это правда? Ты участвовал в деле Филлипса? — Гэвин напрягается. — Да. — И? — Что — и? Ты хочешь узнать что-то конкретное? — Хватит строить из себя умника, — раздраженно бросает Гэвин. — И как ты узнал? — Я отслеживаю запросы на доступ к делам, которыми занимался до революции. В последнее время они вызывают все больше интереса. — И просачиваются куда не надо, — фыркает Гэвин. — И это тоже. Гэвин встает с дивана, зажимает трубку плечом и идет плеснуть себе виски. Разговор обещает быть долгим, судя по тому, как Коннор ломается. — Ну? — Ну? Гэвин закатывает глаза. — Как тебя занесло в дело Филлипса? — Это была идеальная возможность протестировать меня в реальных условиях. — И как прошел тест? — Успешно, — мурчит Коннор. Гэвин роняет трубку. Откашлявшись, он меняет тему. — И что потом? Потому что я уверен, что ноябрь не идет сразу за августом. И раз твой тест был ох как успешен, чем ты занимался до появления Ортиса? — Ты имеешь в виду, что со мной делали в Киберлайф? Ах, черт, ну да. — Ага, — бурчит Гэвин, возвращаясь на диван и ставя стакан на колено. — Больше тестов, — Коннор вздыхает, перечисляя, какие из его систем требовали корректировки и рекалибровки после анализа собранных во время выполнения задания данных. Гэвин слегка теряется от количества брошенных в него умных слов. — Я ответил на твой вопрос? — Нет, кому нахер интересно, сколько раз тебе переустанавливали акцент. Раз ты был готов еще в августе, и о девиантах было известно уже тогда, какого черта вы ждали аж до дела Ортиса? — Не то чтобы я сам решал, чем заниматься… — Коннор, клянусь богом… — Я не знаю, — отрывисто бросает Коннор. Повисает пауза. — Как я и сказал, никто не спрашивал мнения машины для того, чтобы решить, какой момент для вмешательства был наиболее подходящим. Получив задачу, я занялся делом немедленно. — Как хороший пластиковый мальчик. — Гэвин, — на этот раз предупреждающе звучит голос Коннора. — Знаешь, твои фанаты вот уверены, что все то время ты провел в горниле революции. — Я уверен, что таких речевых оборотов не было ни в одном из этих так называемых расследований. — Так ты видел их все. — Я похож на новичка? — вежливо спрашивает Коннор. — Возможно, — ухмыляется Гэвин, обводя бокал по кругу средним пальцем. Коннор молчит, оставляя Гэвина гадать, подцепил тот его шутку или нет. — Есть ли еще что-то, что ты хотел бы узнать? — спрашивает, наконец, Коннор. На этот раз актерскую паузу держит Гэвин, давая себе время, чтобы сделать хороший глоток из бокала. — Раз уж ты видел их все, скинь мне что-нибудь, чтобы развлечься. — Как пожелаешь. Спокойной ночи, — не затягивая обмен любезностями, Коннор отключается. Когда присланная Коннором ссылка открывается на странице клуба “Рай”, Гэвин давится виски. В следующие пару недель Коннора почти не видно. Он проводит в участке минимальное количество времени, а все остальное — черт знает где. Даже снова сорвавшийся Андерсон не отсутствует столько, сколько Коннор. И это не добавляет Гэвину спокойствия. Не знать, чем занимается один из самых подозрительных андроидов Детройта — такое себе удовольствие. Так что Гэвин проводит небольшую разведывательную работу. Незначительные вопросы там, подкинутое ухо тут, пара подсмотренных бумажек здесь. Основной результат приносит, неожиданно, база участка. По всему выходит, что Коннор получил от Фаулера зеленый свет на расследование висяков. Отличная инициатива для конца первого квартала, интерес Фаулера Гэвину всецело понятен, а вот Коннора? Едва ли. О том, что у ублюдка пунктик на “успешность”, Гэвин в курсе, но какой смысл копаться в чем-то, в чем преуспеть нельзя? Потому что просматривая дела, ныне отписанные детективу Коннору, Гэвин ясно понимает, что все это просто дохлый номер. Абсолютные тупики: ноль зацепок. Попадаются даже два старых дела Гэвина, трех и полугодовой давности, и он более чем уверен, что нарыть там что-либо просто невозможно. Невозможно. И ни зацепок, ни улик. Черт, цыкает Гэвин и откидывается в кресле. Ведь ясно же, как день: ублюдок ищет следы девиантов. “Никто не говорил тебе, что брать чужое нехорошо?”, — отсылает Гэвин, выйдя покурить. “Ты следишь за мной?”. “Очевидно”. “Теперь мне гораздо спокойнее”. “Не увиливай”. “Последний раз, когда я проверял, эти дела тебя не интересовали. Причина обострения твоих собственнических чувств мне не ясна”. — Пошел ты, — выдыхает Гэвин вместе с дымом. “Ты еще помнишь про нашу сделку?”. “Что я могу сделать для тебя?”. Гэвин делает глубокую затяжку и задумчиво поглаживает экран большим пальцем. Несколько раз он задавался целью придумать что-то достойное, что можно было бы потребовать от Коннора, но все это либо было полной чушью, либо вещами, которые не требует в уплату долга. И не от Коннора. И определенно не сейчас. На то, чтобы сформулировать мысль, у Гэвина уходит еще одна сигарета. Но как ни тужься, нужной драматичности нагнать ему не удается. “Я хочу знать обо всем, что творится в твоей голове, в любой момент времени”. Коннор уходит в молчание. Хотя Гэвин уверен, что тот за долю секунды может отослать ему ответ размером со среднюю статью в “Детройт Сегодня”. Значит, он все-таки поддел ублюдка. Хорошо. “Встретимся здесь в восемь вечера”, — вместо нормального ответа Коннор присылает ему локацию забегаловки неподалеку от участка. Что ж, смена Гэвина заканчивается в шесть, на часах полдень — отличная работа, Коннор. Дразнить терпение и любопытство Гэвина — вещи, которых делать вообще не стоит, а уж одновременно… На встречу Гэвин опаздывает просто из принципа. Коннора он замечает еще не зайдя в здание — сначала чувствует на себе взгляд, а потом и видит его за стеклом мутной витрины. Само расслабленное созерцание, Гэвин даже притормаживает на миг, чтобы оценить картину. Коннор делает движение глазами, указывая на запястье и прозрачно намекая, что Гэвин преуспел в своем стремлении ему досадить. — Мне казалось, ты жаждал получить ответы на свои вопросы, — вместо приветствия говорит Коннор. — Мне казалось, я жаждал получить их полдня назад, — сварливо отвечает Гэвин, пристраивая куртку рядом с пиджаком Коннора. Единственной новой шмоткой в его гардеробе со дня появления в участке. Куда, интересно, он дел свой модельный пиджак? Бережет для парада в честь дня победы? — Будешь делать заказ, или приступим сразу к делу? Гэвин молча делает жест официанту и заказывает полноценный ужин. По его расчетам, Коннору будет что рассказать, пока он справляется с едой. — Можешь начинать, — Гэвин с комфортом откидывается на спинку сидения. — Прежде всего хочу заметить, что твое требование несправедливо. Знать все, что происходит в моей голове, в любой момент времени — пожизненная повинность, если не сказать своего рода рабство. В то время как я просил оказать мне одну услугу. Коннор выглядит недовольным. Диод коротит желтым, уголки губ угрюмо упущены. Гэвин оценивающе собирает все скупые знаки на его лице и осторожно строит свой ответ. — Знаешь, если ты слетишь с катушек снова, это весьма вероятно будет стоить мне карьеры, — приподнимая бровь, замечает Гэвин. — Не вижу связи. — Я подставил свою шею ради тебя. Та миленькая бумажка, написанная мной, пришита к твоему делу, как и запрос Фаулера на рассмотрение этого дела в комитете по девиантам, и заключения всех тех мозгоебов, которые с тобой забавлялись. Если однажды ты решишь, что наелся человеческого дерьма вдоволь, мы все полетим в мясорубку. Коннор сжимает губы в тонюсенькую линию, прожигая Гэвина натренированным на допросах взглядом “одна секунда до полной аннигиляции”. И, черт, это работает. — Существует ли способ убедить тебя, что подобный исход событий абсолютно невозможен? — Можешь поклясться матерью, — ухмыляется Гэвин. Коннор внезапно выдает ему красную лампочку и свешивает голову вниз — вид абсолютного поражения. И отчего-то Гэвину больше не хочется шутить. — У тебя действительно так мало веры в меня, — бормочет Коннор, и это даже не звучит как вопрос. Ох, Коннор. Ее нет вообще. Или больше, чем было бы разумно иметь. — Это не вопрос веры, — говорит Гэвин вместо этого. — В прошлый раз, ускользнув с моих глаз, ты устроил чертову революцию, все еще будучи машиной. Я не собираюсь отпускать тебя бегать по округе без поводка сейчас. — Выбери что-то другое, — требует Коннор, протыкая в Гэвине дырки одним взглядом. — Что угодно. Как ему удается выглядеть таким устрашающим и холодным — загадка века для Гэвина. Потому что все, что в Конноре есть, от долбанной родинки у правого уголка губ, до топи карих глаз — абсолютно все, — лишь заставляет Гэвина желать его. Импульс, который Коннор рождает в нем, тянет Гэвина ближе. — Ты не боишься разбрасываться словами? Тебе может не понравиться мое “что угодно”. Коннор закрывает расстояние между ними так, что Гэвин чувствует его дыхание на своем лице. И медленно сотрясается от дрожи, стекающей вниз по плечам и вдоль позвоночника. — Испытай меня. Мгновение Гэвин прикидывает, будет ли его разбитое лицо стоить поцелуя, который он может сорвать с Коннора сейчас. А потом тот роняет взгляд на губы Гэвина и все прикидки летят к чертям. — Я уже знаю все, о чем ты думаешь. — Однажды я сотру это самодовольство с твоего лица, и тебе понравится, — обещает Гэвин. — Сомневаюсь. От принявшей опасный поворот дискуссии их спасает официант, хотя голода Гэвин больше не чувствует. Не к еде точно. — Если ты так против идеи, то можешь просто забрать назад свое слово и послать меня нахер, — раздраженно бросает Гэвин, втыкая вилку в картофельные оладьи. — Я не собираюсь оставаться у тебя в долгу. — Тогда хватит тянуть резину. — И как ты себе это представляешь? — устало говорит Коннор, — Мне вести для тебя дневник? — Нет. Просто когда я говорю “чек-тайм”, ты выкладываешь мне все как на духу. Как хороший мальчик. — Никогда не отдавал предпочтение этой линии поведения. — Потому что никто не баловал тебя в детстве. — Жуй с закрытым ртом. Гэвин закатывает глаза, потому что пошел нахер, он нормально ест — и проглатывает еду. — Можешь начать исповедь с того, что ты хочешь найти, копаясь в старых делах девиантов. — Ничего конкретного, — Коннор слегка хмурится, вперив взгляд в окно. — Возможно, первые упоминания rA9. Возможно, первого девианта. — Возможно? — Гэвин вздергивает бровь. — С тобой такая мотивация слабо вяжется. — Эти дела… просто не дают мне покоя. Какая-то часть моей системы считает их упущенной деталью оригинальной задачи. Чем-то, без чего не складывается полная картина. — Да, твой кинк на закрытие гештальтов, помню про него. Складка между бровей Коннора прорисовывается еще четче, когда он возвращает взгляд на Гэвина. — Сексуализировать все подряд — черта людей. — Кто говорил про секс? Коннор качает головой, его губы слегка шевелятся, но ни один звук не достигает ушей Гэвина. — Так ты хочешь убедить меня, что поиски девиантов — твое маленькое безобидное хобби, — подытоживает Гэвин, отодвигая тарелку. — Если где-то и есть ответы, я хочу найти их все. Гэвин задумчиво вытирает руки салфеткой, разглядывая точеный профиль Коннора. — Некоторые ответы не приносят ничего, кроме новых вопросов. — Звучит идеально. Гэвин выдыхает “пф” и бросает салфетку на стол. — Ты разочаровываешь. Неужели это все, что оккупирует все те гигабайты твоих процессоров? — Так как ты не андроид, едва ли есть способ описать тебе все, что оккупирует — терабайты — моих процессоров в секунду времени. — Есть что-то интересное? — приподнимает брови Гэвин. — Вроде сотни сценариев того, как обуздать твой дурной нрав и заставить гнуться в моих руках, словно лоза? — прохладно спрашивает Коннор. И… да. Вроде того. — И это мы, люди, все сексуализируем? — Кто говорил про секс? — Я могу начать, если ты продолжишь в том же духе, — предупреждает Гэвин. — Ты ведь понимаешь, что сам концепт мне чужд? — Коннор склоняет голову набок в этом его выражении невинного любопытства. И Гэвин более чем уверен — в Конноре нет ничего невинного. — Тогда прекрати посылать эти смешанные сигналы. — Трудно устоять, — Коннор улыбается — и это напоминает Гэвину тот раз в его квартире. — Твое физическое влечение ко мне противоречит всякому здравому смыслу. Как еще один вопрос, на который нет ответа. Гэвин прикусывает щеку изнутри, щуря на Коннора взгляд. — Продолжи говорить обо мне, как о своем маленьком эксперименте, и увидишь, к чему приводит излишнее любопытство. — Твои угрозы безнадежны. Да, расскажи дяде Гэвину про безнадежность, малыш. — Что ты нарыл? — Гэвину больше не нравится играть в кошки-мышки с пластиковым ублюдком. Ни когда “не в этой жизни” так очевидно бросают ему в лицо. — Пока зацепок минимум, — Коннор переключается в деловой режим как по щелчку пальцев. — Места преступления по очевидным причинам больше ничего не могут мне дать, изучение собранных улик пока принесло мало, а что касается свидетелей — многие следы затерялись в ноябре. Кто-то пропал в лагерях утилизации, кто-то исчез в суматохе, кто-то значится погибшим или деактивированным. Пока безрезультатно. Гэвин выпускает тяжелый вздох. Вся затея начинает казаться ему впустую потраченным последним желанием. Стоило действительно затащить Коннора в постель вместо всей этой головной боли. Но какой смысл? Тело не то, чего Гэвину хочется. Ложь. То, но не только. — Как только что-то прояснится, я хочу знать об этом первым. — Договорились, — кивает головой Коннор. — Это все, что ты хотел узнать сейчас? — Как ты проводишь время со своими пластиковыми дружками мне не интересно, — фыркает Гэвин. Коннор смотрит на него какое-то время с чем-то, что Гэвин может определить только как задумчивость. — Мы могли бы стать друзьями, Гэвин. Если бы ты захотел. — Ох, прошу, засунь свою фрэндзону себе в жопу, — Гэвин резко поднимается из-за стола и идет к стойке, расплачиваться. Когда он возвращается назад, Коннора уже и след простыл. А вот развороченное им нутро Гэвина не успокаивается еще долго. Гэвин плохо переносит отказы, слишком уж губительны они для его самолюбия. Как-то сразу начинает думаться, какой же он все-таки лузер. Его вообще не особо кто-то любил в этой жизни, а когда дает течь даже плотина его самовлюбленности… ну, тогда становится совсем дерьмово. Пустота его квартиры и жизни перестают казаться осознанным выбором холостяка-одиночки, и больше напоминают Гэвину о его несостоятельности. Черт его знает, в чем конкретно он должен был состояться, но чувства разочарования и неудовлетворенности так сильны, будто Гэвин действительно облажался, и облажался по-крупному. В такие периоды он спасается работой. Заряжает морозилку готовыми обедами, сортирует шмотки из прачечной на четкие комплекты и просит мексиканскую нелегалку со второго этажа приносить всю его корреспонденцию под дверь квартиры. А когда все налажено, Гэвин пускается в измождающий трудоголический трип, выматывающий настолько, что сил остается ровно на то, чтобы притащиться домой, пихнуть, не глядя, лоток с едой в морозилку, упасть в кровать, с утра принять душ и натянуть заранее приготовленные шмотки. Повтор. Повтор. Повтор. Когда жратва и чистые трусы кончаются, это знак, что пора возвращаться к жизни. Свое перерождение Гэвин обычно отмечает в баре с Миллером, но тот теперь тусит где-то в западном Тэннеси, а унижаться настолько, чтобы ни с того ни с сего звать Чень, которую до этого прокатывал с приглашениями раза три, не меньше, Гэвин не готов. Как, впрочем, и надираться в одиночку на диване. Нахер, он прекрасно знает, куда ведет эта дорожка. Так Гэвин вместо ментального излечения погружается в новый виток депрессии. Он живет один, спит один, а теперь и пьет один. Фан-тас-ти-ка. Гэвин опрокидывает в горло третью порцию текилы и всаживает зубы в старый, заветренный ломтик лайма. По сравнению с его кислым настроением тот кажется просто сладким персиком. — Повтори, — Гэвин дважды стучит рюмкой о стойку и бросает взгляд через плечо. Детройт Тайгерс позорно просирают Сиэтл Маринерс со счетом 2-7 внизу восьмого, и вряд ли там есть на что продолжать смотреть. Гэвин фыркает и отворачивается, ловя боковым зрением движение у входа. Да, кстати о персиках. Коннор стоит посреди засранного прокуренного бара в хрустящей на вид голубой рубашке и сканирует окружение так, будто всерьез рассчитывает обнаружить посреди полдюжины пропойц Джона Коннора. Что за тупая тавтология. Вместо этого Коннор обнаруживает его и Гэвин запоздало думает, что следовало бы загаситься, не светить лицом. Бармен ставит перед Гэвином новую стопку и — чем не извинение. Гэвин делает вид, что не знает никаких Конноров. Пока он методично лижет тыльную сторону ладони, насыпает соль и вставляет между пальцев лайм, Коннор проходит через бар и влезает на соседний стул. Как будто очевидность нежелания Гэвина общаться для него какой-то вызов. — Табличка на двери тебе ни о чем не говорит? — Гэвин выдыхает и запускает повтор отточенных с тринадцати лет действий. Текила обжигает внутренности так, что на миг приходится закрыть глаза. — Юридически эти запреты не имеют под собой никакой почвы. Не имели никогда, а теперь — особенно. Гэвин уже чувствует, как в нем закипает говно, а засранец ведь едва ли десять слов успел произнести. — Какого черта тебе нужно? — Гэвин мотает головой в сторону, наслаждаясь тем, как сладко блюрится картинка на краях поля зрения, и с разгону угождает в карие топи — глубже, глубже и глубже. — Я был здесь по делу. Решил, что поздороваться будет вежливо. Слишком близко. Коннор близко настолько, что Гэвин отчетливо ощущает исходящий от него запах ничего — такой чистый и свежий посреди кисло-горькой вони бара, что в носу свербит. Бледные веснушки и темные родинки водят хороводы на его щеках и Гэвину до одури хочется ворваться в эту пляску и разогнать ее своим языком. — Что за дело? — его голос падает вниз на пару октав, и от ублюдка это, конечно, не ускользает. Гэвин буквально чувствует как Коннор зумит области на его лице, собирая данные и делая сраные выводы. — Личное. Брови Гэвина взлетают вверх, с губ срывается короткий громкий смешок. Серьезно блядь? — По-моему ты круто ошибся местом, то, что нужно тебе, начинается на “р” и заканчивается на “ай”. — У меня нет никаких дел в “Рае”, — категорично отвечает Коннор. Гэвин не настолько пьян, чтобы играть в его игры. Или трезв? — Чек-тайм, малыш. Расскажи папочке зачем ты рыскаешь в ночи по дерьмовым барам. Диод Коннора отчетливо передает ему “пошел нахер”, а с белокожего лица слетают все эмоции. — Я разыскиваю Хэнка. — Андерсона? Очевидное Коннор не подтверждает. — Нахуй? Коннор медленно отворачивается, складывая руки на барной стойке. Неоновая стриптизерша на стене отплясывает красно-желтыми отблесками на его жестком профиле. — Потому что я подвел его. Гэвин хмурится и не понимает ни черта. — Ты можешь говорить последовательно, а не вырывать куски из начала и конца? Я не люблю шарады. — Продолжи, и не сможешь понять даже то, что будет говорить тебе ребенок, — Коннор кивает на пустую стопку и это что? Предъява? Серьезно? — На улицу, — Гэвин не в настроении убеждать Коннора в том, сколько еще потребуется влить в него прежде, чем он потеряет способность связно мыслить. Да и едва ли ответом можно будет кого-то впечатлить. Гэвин не из стойких. На улице свежо, апрельский морозец приятно остужает разгоряченную кожу. Гэвин прикрывает глаза и лезет в карман за сигаретами, а когда чересчур сосредоточенно прикуривает, различает, как медленно танцуют крошечные кристаллики льда в тусклом свете вывески. Коннор смотрит на них тоже, хотя видит, должно быть, гораздо лучше. Тонкий лед, схватившийся на тротуаре, хрустит под ногами Гэвина, и разрушает момент. — Хэнк снова начал пить, — говорит Коннор. Гэвин пожимает плечом. — А он переставал? — Да. На несколько месяцев. В марте Сумо пришлось усыпить, и Хэнк… Коннор предпочитает не заканчивать. Только хмурится и поджимает губы. Клубы дыма вьются между ними, расцвеченные огнями вывески, и маленькие льдинки медленно плывут в них. — А я был слишком занят собой. Полагал, что Хэнк сможет справиться. — Он алкоголик. А это то, как работает алкоголизм. Если ты думал, что пара мотивационных речей и сомнительный подвиг что-то в нем изменят… сюрприз. Собственный голос звучит для Гэвина холоднее ночного воздуха. Коннор вскидывает на него взгляд и Гэвин понимает, что ранил его этой прямотой. Коннор даже и не пытается скрывать, что именно так он и думал. — Брось, — Гэвин неуютно ежится и слишком резко стряхивает пепел — вместе с тлеющей частью табака, цыкает, и снова лезет в карман за зажигалкой. — Ему нужно серьезное лечение, а не нянька. Эта херня не проходит от дружеской заботы или любви. Это не простуда, черт тебя возьми. Гэвин впустую щелкает кремнем, но искра так и не вылетает. Рассвирепев, он выдергивает сигарету изо рта и швыряет в урну. Все равно уже намокла. — Сомневаюсь, что так лечат простуду. — Он поднялся на вашем приключении, да, но когда тебе за пятьдесят и в жизни ты потерял больше, чем приобрел, это не спасет тебя от дерьма внутри. Груз, однажды выброшенный за борт, назад не вытащишь. Если тебе нравится бегать за ним и подтирать его блевоту — вперед, за кинки не судят. Но если тебе на него и вправду не насрать, лучше отправь лечиться. Гэвин выдыхает пар изо рта и мгновенно сожалеет о том, что так разошелся. Какое вообще ему дело до сраного Андерсона? Но ведь и дело-то не в нем, вовсе нет. Гэвин делает несколько глубоких вдохов и прикуривает по-новой. — Я предлагал несколько курсов реабилитации, но Хэнк против. Говорит, что… в этом нет смысла. Коннор выглядит так тоскливо и подавленно, что Гэвину дым не лезет в горло. Олененок Бэмби теряет маму. Его чертовы глаза! — Не твоя сраная вина в том, что ты не хочешь становиться сраным спасательным кругом в его никчемной сраной жизни, из которой у него нет никакого сраного желания выбираться самому! — говно, говно, говно! Гэвин затягивается трясущейся от гнева рукой, и хер разбери, что калит его больше — Андерсон, который не может собрать свое дерьмо в кучу, Коннор, который подрабатывает матерью Терезой на полставки, или сам Гэвин, который хочет вырвать старому пьянчуге хребет за один печальный изгиб бровей Коннора. — Тебе нужно успокоиться, — невпопад отвечает Коннор, и эти раздражающе настойчивые нотки в его голосе только сильнее распаляют Гэвина. — Я блядски спокоен, — шипит он. — Нахуя ты вообще заговорил со мной сегодня. — Возможно, мне просто нужно было с кем-то поговорить, — признается Коннор после небольшой паузы. “Возможно, кроме тебя поговорить мне больше не с кем”, — остается невысказанным. Или Гэвину хочется так думать. Он делает последнюю затяжку, возвращается в бар и расплачивается. Коннор все так же стоит у входа, когда Гэвин выходит наружу. Натянув куртку, он бросает Коннору ключи от машины. — Прокатимся. Коннор идет за ним тихо и покорно. Гэвин старается не думать о том, отчего андроиду, поведшему за собой тысячи братьев в роковую ночь, не с кем поговорить о простом жизненном дерьме. Может не таком уж и простом, но обыденном. Вопрос не в том, как бы сохранить шаткий баланс между интересами андроидов и укладом жизни людей. Или как половчее сбить градус с повестки о растущей преступности среди девиантов. Или… о прочих безумно важных вещах, над которыми парит свои процессоры Иерихон. Если Андерсон и вправду Коннору друг, то, видимо, единственный. Минут через двадцать безмолвной езды навигатор велит Коннору припарковаться возле китайского бара, где подают самую дерьмовую еду в городе и блядски старомодно курят опиум. Коннор молча пригибается к рулю, чтобы через пассажирское окно рассмотреть их место назначения. Любопытство очевидно в блестящих карих глазах. — Он иногда играл здесь в маджонг, — говорит Гэвин, — когда-то у него был приятель-китаец. Он и научил. В машине тихо-тихо. Только дворники изредка проходятся по стеклу, разгоняя морось. — Гэвин. Коннор ждет его взгляда и Гэвин заставляет себя встретиться с ним глазами. — Спасибо. — Я не гарантирую, что он там, — качает головой Гэвин. — Спасибо. И Коннор дарит ему свою краснокнижную улыбку, ту, от которой Гэвину хочется выпрыгнуть из собственной шкуры и стать тем, кто заслужит право видеть эту улыбку каждый гребаный день. Коннор выскальзывает из машины под дождь и скрывается во мгле неосвещенного тротуара. Гэвин сидит, и как придурок ждет какого-то чуда. Чуда не происходит. “Он здесь”, — отчитывается Коннор. “Поздравляю”. “Ты сможешь вернуться домой сам?” Нет никакого “дома”. Гэвин швыряет смартфон на приборную панель и активирует автопилот. Он не в том состоянии, чтобы вести машину, даже будь он трезв. Смартфон пиликает еще несколькими сигналами и Гэвин прячет его в карман куртки, не читая. Ночной Детройт пузырится каплями дождя на стекле, неон вывесок ослепляет ло рези в глазах, на других улицах, пустых и давно покинутых, темно так, будто вся жизнь исчезла из мира. Гэвин прижимается виском к влажному от конденсата стеклу и прикрывает глаза. Позже, лежа в кровати, разгоряченный и все еще влажный после душа, он открывает сообщения Коннора в темноте своей спальни, с таким чувством, будто ему вот-вот должно явиться какое-то откровение. “Гэвин?”. “Мы на пути в дом Хэнка”. “Дай знать, если тебе нужна моя помощь”. Последнее, пришедшее двадцать минут назад: “По GPS твоего автомобиля я вижу, что ты добрался до дома”. — Спокойной ночи и тебе, — шепчет Гэвин, поглаживая большим пальцем экран смартфона. Умом Гэвин понимает: в том, что не хочет становиться его спасательным кругом, Коннор не виноват тоже. Но от этого понимая ничуть не легче.