I was told you died

Фернандес выглядел почти так же, как и всегда. Разве что похудел, явив наружу своё крепкое основание в виде костей и мышц. Недавние горестные события тоже наложили на него неизгладимый отпечаток, однако флагеллянт держался с поразительным спокойствием. Более того, его умиротворение и невозмутимость создавали вокруг отчётливую ауру Света, которая и не думала исчезать. Это стало последней каплей, разбившей тамплиеру сердце. Это не галлюцинация, а жестокая, вопиющая несправедливость. — Я должен был прийти гораздо раньше, — Диего запер дверь и прошёл вглубь комнаты. — Мне не следовало оставлять вас в таком состоянии, ваше преосвященство. — Уходи, — велел Стоун, еле поднявшись из-за грязного стола; после мрака задёрнутых штор белое сияние резало ему глаза. — Займись своими обязанностями в нижних залах. — Сейчас вы — моя обязанность. У вас холодно. Я разожгу камин. — Скажи мне… как это могло произойти? — епископ вцепился в чужое нагое плечо, словно в добычу. — Как так вышло, Фернандес, что ты жив — а они все мертвы? — Бретт… — Я часто думал об этом и не нашёл ответа. Джуния была хорошей монахиней, знавшей свой долг. У Птицы было золотое сердце, она целиком отдала его больным и страждущим. И теперь они лежат в земле, в тесных ящиках, безмолвные, одинокие… — Вы же знаете, что они обе ушли к Свету. — …а ты, грешник, берёшь и вламываешься ко мне в своих тряпках, будто так и надо! — не слыша, перебил тамплиер. — Отчего они не могут воскреснуть?! Видит небо, они заслуживают ходить под солнцем, жить, дышать, любить!.. Бретт не замечал, как стремительно теряет над собой контроль. Он дошёл до финальной точки безнадёжности не мог дальше сопротивляться знакомому ореолу. Прямо перед ним возникло всё то, что он утратил — и Стоун всей душой желал заполучить это обратно любым способом. Кажется, он действительно начал понимать. Иногда слов бывает недостаточно. — Если бы я знал, как вернуть десятки людей, погибших в руинах — я бы вернул, — серьёзно ответил флагеллянт. — Я бы навсегда умер второй раз, но это не поможет. За очищение от скверны нужно платить кровью, и здесь ничьи жертвы не бывают напрасными. — Пустые оправдания… всё бесполезно… сколько ещё умрёт, прежде чем кончится этот кошмар? — Уныние — тоже грех, ваше преосвященство, — Диего отцепил от себя ледяные руки епископа и оставил в своих, загрубевших и горячих. — К сожалению, такое происходит и с лучшими из нас. В мире есть время для печали и скорби, но для вас оно должно подойти к концу. Неизвестно, почему, но после фразы, недавно сказанной им самим, Бретт засмеялся. Запой, затворничество и чёрная тоска отошли куда-то на задний план, словно такого не было и в помине. Чудесное белое мерцание стало ещё ярче, постепенно успокаивая нервы, но этого было мало. Скинув рваный капюшон, он схватил южанина за короткие тёмные волосы на затылке и притянул ближе, внимательно рассматривая всё его красивое лицо. Всё-таки за много лет Фернандес был единственным, кого он с первой же секунды допустил к себе… во всех смыслах. — У тебя нет стыда, — выдохнул тамплиер. — Ты наглый, самонадеянный и непозволительно везучий. Ты не имеешь никакого права указывать мне, что делать и что чувствовать. — Имею, потому что от вас в Гамлете зависит очень многое. Вернитесь к своей пастве. Продолжайте уничтожать тьму в себе и в других. — Яну ты тоже говорил нечто подобное? — Мне послышалось, или вы ревнуете? — невинно улыбнулся Фернандес. — Как неуместно, ваше преосвященство… — Taceo. Vade ad me. Поцелуй — беспощадный и обжигающий — оказался подобен звёздному взрыву. Он снова вспомнил, каково это — находиться в огромной постели не одному. Каково это — держать в объятьях живое, могучее тело, касаться везде, где можно и нельзя, не боясь причинить боль чересчур жëсткой хваткой. От вседозволенности кружилась голова; хотелось всего и сразу, чтобы порвались проклятые лохмотья на чужих бëдрах и делись куда-нибудь окровавленные шипы. Стоун торопился, целиком отключив голос разума, не замечая, как опытно и умело направляют его ласки. Под его пальцами и ладонями была восхитительная сила, которая с каждым мигом податливо раскрывалась навстречу. Изголодавшаяся плоть как никогда заявила о своих правах — и Бретт вдруг понял, что, наконец, пригвоздил Фернандеса к месту и трахает его, быстро, резко, сладко… Он и думать забыл, как мог опуститься до такого. Он чувствовал лишь пронзительное удовольствие и Свет, заполняющий душу без остатка. Этажом ниже, в трансепте Дисмас очнулся от долгой прострации. Разбойник был готов поклясться на ноже и пистолетах, что это было самое странное и самое счастливое видение в его жизни. Ноги едва гнулись после долгого стояния, колени отморозил камень, но он больше не обращал внимания на эти мелочи. Священник был прав. Много-много дней Дисмас не терял надежды и был сполна вознаграждëн за своë упорство. Он видел Джунию и ощущал её нежную ладонь на своей щеке. Джуния успела сказать бандиту, что любит его больше всех изумрудов на свете.