Амортенция с привкусом тоски и страха

      – Мне стало сложно радоваться, – слова вязкие и с трудом складываются в предложение.       – О чём ты, приятель? – с недоумением спрашивает, кажется, Симус.       Джордж не знает. Не знает о чем он говорит и не знает почему больше не обращает внимания на лица людей, с которыми разговаривает. Нет лиц, нет тел, ничего. Нет просто ничего. Со временем призраки замка становятся самыми ценными собеседниками. Они редко вникают в сказанное, не перебивают, но всё же не исчезают. В этом они с Джорджем схожи, призракам нужно чужое присутствие, ненавязчивое, молчаливое, такое, чтобы высказать то больное, что съедает душу.       У призраков давно нет души, но они продолжают выдавать этот набор слов. Свою больную историю, свой краткий миг, который заточил их в этом замке. Джордж тоже не может остановиться.       Он не может спать и есть, не думая об этом. Он называет это болью. Всё сразу. Воспоминания, чувства, желания, мысли, действия, поступки. Всё. Для Джорджа сортировать это по разным категориям просто пустая трата времени. У призраков есть что-то похоже. Он с ними роднится.       Уизли засыпает под бас Кровавого Борона, ест только если рядом есть Почти Безголовый Ник, который поведает ему, как ему было больно когда-то, даже Пивз рядом с Джорджем вдруг начинает разговаривать.       Возвращение в Хогвартс становится единственным видимым выходом. Джордж не может быть в их магазинчике, не может изобретать их сладость, не может жить их жизнь, он не может быть ими, когда он это только он.       В Хогвартсе он становится ассистентом Слизнорта. Сначала ему хочется работать с новым профессором Защиты от темных искусств, но Джордж быстро понимает, что больше не может бесконечно защищаться, потом он просится к Спраут, но таланта к её предмету у него так и не проявляется, он всегда был хорош в заклинаниях и зельях.       А потом начинается это. Призраки берут его под свое крыло и Джорджа с силой тянет в подземелья, в холод и сырость, где этих светящихся тварей навалом. Это естественная потребность. Быть рядом с призраками. Она и движет им, когда он обращается к Слизнорту.       Он помогает по мелочи: пересчитать ингредиенты, проверить сроки годности, списки, ведомости. Джордж работает без остановки. Ему кажется, если работать всё время, то можно забыть.       Но Джордж всё помнит.       Его всё время тянет к Астрономической башне. Там пахнет сыростью, там не работают согревающие чары, там должен был появиться призрак Фреда. Но он не появляется. Это злит Джорджа.       Он возвращается в школу только за этим. За тенью, за призраком прошлого, которое полностью его поглотило. Он им живет. Прошлое это всё, что у него осталось.       Сегодня у Слизнорта Амортенция в меню, Джордж горько усмехается. Он, кажется, давно променял способность ощущать запахи на боль.       Боль, боль, боль.       Это похоже на выход на ринг. Без перчаток, без бинтов, без кожи и мышц, словно позволить себя ломать, каждую кость пропустить сквозь серию нечеловеческих ударов, любой из которых это поцелуй матери в висок, холодное дуло пистолета, плевок в душу. Следующий прожитый день словно оттиск на монете, засечка, шрам, остаётся тенью на сетчатке, чтобы в неоправданном завтра в вагоне маггловского метро, следуя какому-то наваждению, снова можно было увидеть – удар. Джордж не удивляется, что так хорошо бьет.       Никто не знает, как это остановить и как начать, но все только и повторяют, что это не нормально, так здоровые люди не делают, нужно лечиться.       С этим сложно не согласиться. Если болит, совсем не значит есть, Джордж помнит болит значит совсем скоро сломается, умрёт и исчезнет. А терять он умеет получше других, поэтому и кивает, или же потому что привык. Он больше не знает. Он тень прошлого, та самая засечка, чтобы помнить. Не забывать. Чувствовать.       Причинять себе вред до одури приятно. Прятаться в темноте, словно на коленках у мамы греться. Жмуриться ни то от боли, ни то от наслаждения. Принимать удары рёбрами, поднимая руки вверх, сдаваясь. И голову тоже совсем не прикрывать, когда кулак летит ровно в нос. Что есть боль в контексте вселенной? Джордж скалит зубы в кривой улыбке. Кровь стекает по подбородку.       Это ненормально. Он болен, он должен перестать это делать, он не может продолжать.       Но что есть лекарство? Он улыбается тому, как вся его жизнь превращается в песок, режущий слизистую.       Сейчас Джордж думает – песчаные пляжи отстой.       И раньше. Раньше он тоже их не любил. Из-за песка вода мутная, и побережье покрывается желтоватой пеной, когда волны вспарывают брюхо песчаного берега, который всё больше похож на гниющее тело. Тела́. Так много тел. Все они так знакомы, каждая мелкая деталь выучена, как стих, который прочитаешь впервые без запинки учителю литературы, но никогда не получишь похвалы. Море облизывает своим липким языком их ступни, ладони, лица, и Джорджу хочется оттащить их подальше от воды, но все попытки проваливаются: тела тяжёлые, Джордж – с ринга. Плачет.       Ему не нужно пересчитывать их, чтобы точно знать, что все они здесь. Это они на сетчатке грязным пятном растекаются раз за разом, словно под механическим прессом, превращаясь в месиво костей, мяса и крови, это они съедаемые мухами лежат на берегу, они улыбаются за секунду до того, как зрачок среагирует на яркий свет авады.       Три тонны железа сверху, три тонны снизу, и Джордж, в центре, почему-то дышит.       Дым, пыль, нагар, песок. Песок, песок, песок.       На зубах скрипит, оседает на нёбе, залезает в ноздри. Что-то ужасно противное и сухое. Что-то острое. Джордж морщится, но не сплевывает. Горько.       Это его больная история. Её он повторяет и повторяет, и повторяет, пока наконец не сдается.       Джордж сдается.       Ему больше не хочется помогать Слизнорту, не хочется видеть друзей, есть, спать, слушать или говорить.       Проходит ещё немного времени и Джордж больше не чувствует боли. Только продолжает почему-то повторять свою больную пластинку, касету, историю. Ему всё кажется, что он есть, а его всё нет. Он словно тень. Призрак.       Потом Джордж сдается насовсем.       Он приходит в Астронмическую башню садится на пол и больше никогда не встает. И ему даже не больно, что никто не замечает его исчезновения.       Джордж Уизли не возвращается в Хогвартс, не помогает Слизнорту, не разговаривает с Пивзом, Джордж ни разу после смерти Фреда не поднимается в Астрономическую башню.       Джордж теперь живет в Австралии и больше не шутит над мамой, притворяясь Фредом.       Только Фред иногда снова думает, что он Джордж и что у него есть жизнь.