Нетронутый мир

      Перед смертью Кириллов много думает, мысли скачут в его голове в диком, хаотичном танце. Кириллов вдруг вспоминает средневековое явление, «пляску смерти», однако на языке еще ощутимее горе прокатывается. Алексей сжимает холодную ручку револьвера сильнее. Он думает о Шатове. Как он умер? Ему было больно? Ненависть к Верховенскому захлестывает с новой силой. — Убийца! — вырывается наружу вопль страшный. Верховенский стоит на пороге, посмеивается, следит за Кирилловым внимательно бесстыжими глазами. Алексей падает на пол, приваливается виском к холодной стене. Его обжигает и ломает, у него рассудок уж настолько помутился, что будто голова в огне. Думается: вот был Шатов, дышал, думал, говорил, а теперь нет его. Теперь будто из флигеля все краски вытянуло. Шатов мог бы быть счастлив, радость полыхала в голубых глазах, когда о жене говорил, в ласковых движениях сквозила, когда с ребёнком возился и смотрел на него, как на чудо, на подарок Божий. А теперь ничего этого не будет. Кириллов никогда улыбку робкую не увидит, не услышит голоса уж запомнившегося. — Мы его в реку скинули, — зачем-то бросает Верховенский. Руки его курицу к себе подтягивают, Петр ест с аппетитом. Алексей с отвращением смотрит, — Скажите, Кириллов, а вы привязаны к нему были? Это ничего, это поправимо, только бумагу надо написать, а там сущие пустяки, ну вы же знали, вы же обещались — теперь не отвертитесь. «Интересно, где сейчас Шатов», думает Кириллов, а Верховенский уж бумаги под руки толкает. Алексей, того не замечая, медленно с ума сходит, корит себя в смерти близкого друга. «Как же я виноват перед ним…»