В домашних условиях

Такой случай вскоре представился. Однажды профессор Тон позвонил молодым «супругам» со знаменательной вестью, что они приглашены на ток-шоу «Ганце вархайт хойте»* телеканала ЦДФ. ЦДФ был самым популярным каналом немецкого телевидения. А шоу шло в прайм-тайм. На взгляд Беруса, участие в любом шоу походило бы на что-то среднее между интервью «Бильд» и пыткой электрошоком, поэтому он воспринял новость с раздражением. Ему очень хотелось отбелить свое имя, при этом не смывая дерьма с Тарека, но, едва это стало реальной возможностью, он спасовал. Хоть в его душе и змеилось желание показать всей стране то, что он смог сделать со своим арестантом, оно боязливо отдёргивалось, натыкаясь на иглы всё новых и новых аргументов против. Тарек был в нерешительности. С одной стороны, он совершенно не привык спорить с господином. С другой, его рука так и тянулась убрать все иглы, потому что под ними и за ними он видел светлый, широкий и вольготный путь. Он был уверен, что шоу уверит всех в абсолютной благости Беруса. Сперва, конечно, он прикинул мотивы профессора Тона — понимая, что тот, в отличие от него, посвятившего всего себя служению господину, имеет в жизни более низкие цели. Не было похоже, чтобы такой человек, как профессор Тон, мечтал любыми средствами прославить своё имя — скорее он хочет привлечь внимание к Эксперименту и его итогам. В то же время, он наверняка был искренен, убеждая Тарека, что «Ганце вархайт хойте» позволит им с Берусом очиститься от обвинений. Профессору не нужны скандалы и проблемы, так как излишняя жестокость охранников бросает тень прежде всего на него самого. Да, ему важно показать, что они перестали себя контролировать — в этом весь смысл — но одновременно важно обрубить слухи, что из-под контроля вышел сам Эксперимент. Это нанесло бы невосстановимый урон репутации Тона, что для именитого психолога опасно почти так же, как для хирурга. Тарек крутил ситуацию в голове и так и эдак. Пытался посмотреть на нее глазами профессора, глазами его помощников, глазами телезрителей, бывших надзирателей и заключённых. По всему выходило, что Берус не виноват. По всему выходило, что Тарек его провоцировал и справедливо за это поплатился. Ещё более очевидным представало то, что сейчас они счастливы. Вероятно, всё это получится доказать не с первых минут — но непременно получится. Он принялся увещевать Беруса — так трепетно и почтительно, как только умел. И Берус сдался.

***

Подготовка к выпуску была напряжённой. По пути на студию пару встретило столько репортеров и фотографов, что едва верилось в существование такого количества СМИ. Тареку показалось, что среди них даже есть тот папарацци, которому он недавно навалял за излишний профессиональный энтузиазм. Берус, в идеально отглаженной Тареком рубашке, бросал по сторонам тяжёлые недобрые взгляды и жался боком к партнёру, стараясь делать это незаметно для неумолимых камер. Тарек нарочито невозмутимо положил руку к нему на плечо и держал там до самой встречи с ведущим, когда ему пришлось отнять её для рукопожатия. Не многим больше года назад встреча с такой знаменитостью, как телеведущий Ларс Торвальд, стала бы для Тарека ярким событием, но сейчас он думал только о том, оправдает ли Ларс возложенное на него доверие. В целом было похоже, что парень не подведёт. Всё-таки «Ганце вархайт хойте» шоу достаточно серьёзное и умеющее сохранять зрелищность, не переходя в балаган. Это не «Арена»*, в которой декорации каждого выпуска подбираются под обсуждаемую тему, будь то вечер воспоминаний о погибшем певце или беседа с серийным убийцей, а ведущий надевает тематический костюм, как на маскарад. Тарек и Берус, конечно, любят Тюрьму, но ведь это тюрьма, а не цирк. Выгодно отличается шоу Ларса и от «Нехтлихе зензацьон»*, где так привыкли к постановкам, что совершенно разучились работать с реальными людьми, особенно когда их история способна дать фору любой выдумке… Ларс спросил, смотрели ли они раньше передачу и знают ли формат, призвал обоих не беспокоиться, сообщил, что профессора Тона еще нет, но доктор Гримм уже приехала, и отправил к съёмочной группе — получать петличные микрофоны и технический инструктаж. Тарек завалил бы Ларса вопросами, если бы накануне не проделал это с профессором Тоном. Его лекция на тему предстоящих съёмок вышла гораздо интереснее всех предыдущих. Наиболее важными в ней оказались три пункта. Вести себя надо естественно, на провокации поддаваться нельзя. В выпуск не войдёт многое из сказанного, поэтому то, что кажется особо важным, лучше повторять много раз. На съёмках будут присутствовать все. Всё время до съёмок Тарек держал ладони Беруса в своих и, глядя ему в глаза, успокаивал на все лады. Он убеждал, что будет с ним рядом, хотя это и так было очевидно, и уверял, что всё пройдёт прекрасно, хотя это находилось под большим вопросом. Берус тихо нервничал и старался не потеть, чтобы раньше времени не испытывать сил нового антиперспиранта. Напоследок Тарек сказал, что, с позволения господина, будет постоянно держать его за руку, чтобы ему было спокойнее. Берус готовил себя к тому, что камеры в студии будут куда менее деликатны, чем в Тюрьме. Там он, увлекаясь властью, часто просто забывал о них. В подобной ситуации гораздо легче проявить себя и найти себе оправдание, чем перед сотней взбудораженных зрителей в студии и миллионами — вне её. Он знал, что повторил бы всё, даже если бы с самого начала находился в таких условиях. Новое шоу началось. Ларс Торвальд вкратце рассказал предысторию и поведал о ходе Эксперимента — это оказалось самое долгое «вкратце», которое встречалось Тареку и Берусу на этой передаче. Внимая словам ведущего, Тарек хмурил брови и иногда полу-несогласно-полу-задумчиво дёргал головой: было очень странно слушать, что говорит о нём посторонний человек. Это ощущалось так, будто ему пересказывали краткое содержание экранизации любимой книги, выдавая этот пересказ за её реальное содержание. Вроде всё верно, а вроде и совсем не про то. Не там расставлены акценты, что-то пропущено, даже зачем-то добавлено лишнее… Это немного досадно, но ведь для того они и здесь: чтобы поправить всё, что искажено. Тарек и Берус вышли на съемочную площадку первыми. Даже не пришлось настаивать, чтобы их выпустили вдвоём — у Ларса и сомнений не возникло в их неразлучности. Осмотревшись, Тарек вновь отметил, как хорошо и лаконично обустроена студия: широкие диваны из искусственной кожи очень тёмного синего оттенка, бледная серо-жёлтая расцветка стен приятна глазу. Ничего кричащего, всё сугубо по делу — сдержанно и вместе с тем уютно. Аплодисментов не было. Сели тесно, бедром к бедру. Тарек взял руку Беруса в свои ладони и обвёл глазами зал. Ему показалось, что он смотрит в глаза самой Германии, и он понял, что не чувствует при этом ничего сакрального. — Тарек Фахд, — Ларс обратился к Тареку первому, чем немало его удивил, — мы знаем ваше имя, но хотим, чтобы вы представились по-настоящему. Скажите нам правду о себе. Это было стандартной формулой знакомства участников «Ганце вархайт хойте» со зрителями. Каждый из них должен был поведать о себе максимально ёмко, честно и просто. Негласно действовало правило, что такие самопрезентации должны звучать вызывающе — это добавляло шоу остроты. — Я… — Тарек осознал, что даже не успел подготовить ответ. — Я был заключённым в тюремном психологическом эксперименте профессора Тона, где в роли надзирателя участвовал тот, кто стал для меня самым дорогим человеком… Я понял, что создан для него… — Покороче, герр Фахд. — …И для своей роли создан тоже. Я был рад выполнять все приказы Валентина, и делаю это до сих пор. В июле мы заключили гражданское партнёрство. Сказанное несколько расходилось с внутренним самоощущением Тарека и его видением отношений с господином, но он решил действовать осторожно. — Герр Берус превышал свои должностные полномочия, верно? — Я не думаю. Охранникам не давали таких чётких инструкций, и действия моего любимого человека… По крайней мере я не имею к ним никаких претензий, — Тарек обезоруживающе улыбнулся, решив использовать этот козырь сразу. — Достоверно известно, что герр Берус издевался над вами, бил вас, пытал электрошокером, а также мочился на вас и заставлял чистить унитазы голыми руками, — сказав это, Ларс смягчил безжалостность фразы не менее обезоруживающей, тёплой и даже слегка заговорщической улыбкой. — Ну, я… Напор Торвальда застал Тарека врасплох. В нём не было ничего явственно оскорбительного — в конце концов ведущий просто перечислял факты, но Тарек почувствовал, что, если так пойдёт и дальше, он вспотеет не меньше Беруса. — Впрочем, вас всё полностью устраивает, и это главное, — спохватился Ларс и снова мягко улыбнулся одними губами. Он почти никогда не скалился во весь рот, как это принято у телеведущих, поэтому легко завоёвывал доверие. Тарек в ответ нервно дёрнул уголком губ. Пока они беседовали, Берус настраивался на образ добропорядочного бюргера, влезая в эту личину как в костюм, который уже не по фигуре, но ещё вполне крепок, хотя сидит в обтяжку и местами натирает. Когда Торвальд переключился на него, он встретил атаку невозмутимо. — Валентин Берус, расскажите и вы нам о себе. — Я житель Берлина, работаю аналитиком в компании «Рейнэйр», — ответил Берус мягким тихим голосом, сопровождая речь в меру выразительной мимикой и аккуратными жестами. — В настоящее время, из-за того, что некоторые события моей жизни получили резонансную огласку, моя профессиональная деятельность встречает некоторые препятствия… Я обычный гражданин, люблю спокойный досуг… — Герр Берус! — ведущий притворно удивился непонятливости гостя. — Расскажите же нам о себе! — Я уже сказал, что я обычный человек, чья личная жизнь, однако… — Берус сделал неопределенный жест, будто медленно крутил в руках кубик Рубика — вызвала особый интерес… В зале раздались тихие смешки и приглушённый шёпот. — Скажите, кто вы. Я хочу, чтобы вы сами сказали, чем вы так прославились. Нам нужно знать всю правду! Берус легко-легко улыбнулся — так, что заметил только Тарек, напряжённо всматривающийся в его лицо. Даже камеры вряд ли могли поймать это секундное, неразличимое движение. — Я был надзирателем в тюремном эксперименте профессора психологии Клауса Тона и часто превышал свои полномочия. Больше всего насилия я применял к заключённому номер семьдесят семь, которому понравилось моё обхождение и с которым мы по этой причине стали любовниками. По залу прокатилась смешанная волна вербализированных эмоций: от возмущённого ропота до открытых насмешек. — Вы сказали, что «были» надзирателем, а не что играли соответствующую роль. Это случайная оговорка или вы действительно воспринимаете ситуацию именно так? — Эксперимент не прославился бы на весь мир, если бы не доказал, что все мы способны в заданных условиях вживаться в свои роли… Я так полагаю. Речь Беруса, несмотря на сдержанность, была исполнена нарочито ненавязчивого самоуважения и столь тонкой иронии, что она чувствовалась лишь на каком-то подсознательном, животном уровне. Это была типичная его манера. Кто-то принимал её за деликатность, и такие люди обычно симпатизировали Берусу, но они составляли меньшинство. Большинству становилось неуютно. Судя по реакциям из зала, в студии сидело исключительно «большинство». Тарек всматривался в лицо господина, боясь оторвать от него взгляд. — Да, но почти все бывшие «охранники» — Ларс постарался выделить голосом кавычки, — усовестились, когда смогли взглянуть на себя со стороны. Я хочу предоставить и вам такую возможность, герр Берус. Взгляните на себя — в самом что ни на есть буквальном смысле. На большом экране телестудии замелькали кадры «Эксперимента», вперемешку с комментариями Тона, Гримм, каких-то приглашённых экспертов во всех областях жизни и очень сердобольного и встревоженного диктора. Крайне экспрессивная музыка временами впадала в настоящую эпилепсию, которой позавидовал бы альбом «Эксперимент». Берус смотрел на происходящее с вежливым интересом, маскирующим недовольство, а Тарек открыто нервничал, вскидывал брови, поджимал губы, качал головой, досадливо усмехался и запускал пальцы в волосы. Ему снова казалось, что всё было не про то. Видео с Тюремных камер завораживали его, заставляя зрачки бегать из стороны в сторону, музыка волновала кровь, но вот комментарии посторонних людей сбивали с толку. Какие-то из них говорили правильные и даже приятные вещи, но будто бы вкладывали в них некий чуждый, блеклый, скучный смысл. Какие-то говорили так, будто видели произошедшее через плотный туман своих тусклых представлений о мире, и изъяснялись через него же. Какие-то и вовсе несли бред. Зрители реагировали очень живо. Когда Берус на экране бил семьдесят седьмого дубинкой и ногами или приковывал его к решетке камеры, по залу проносился дружный ропот негодования. Тарек видел, что, несмотря на всю напряжённую сосредоточенность Беруса, тот дёргает губами всё чаще и чаще: сдерживает злой смешок. Это было легко понять: его забавляло, как бурно люди встречают такие, казалось бы, безобидные вещи. Что с ними стало бы, увидь они, что Берус делал с семьдесят седьмым там, где не было камер? Наверно, подумал Тарек, так мог бы ощущать себя диктатор, повинный в уйме преступлений, если бы противники его режима стали громогласно возмущаться, что он не вытирает ноги перед дверью и ругается плохими словами. Этого сравнения Тарек не испугался. Когда душераздирающее зрелище закончилось и экран померк, любовники высказались об увиденном хором. — Вы показали не всё, — сказал Берус. — Всё было не так, — сказал Тарек. Зал тоже ответил хором — на многие десятки голосов. Микрофона Ларс пока никому из зрителей не давал. Прелесть этой ситуации он видел именно в общем, единогласном, слитном возмущении. Поэтому пока предпочитал говорить сам. Торвальд решил обратиться к Тареку. После секундного колебания он признал его ответ более наглым. — Вы убеждаете, что эти кадры — подделка, герр Фахд? Не повредились ли вы разумом, как предполагают многие? — Слушайте, я здоров! Тарек поднял в защитном жесте ладони, для чего ему пришлось на секунду оторваться от руки Беруса. — Кадры — не подделка. Но ваши якобы эксперты, — он ткнул пальцем в погасший экран, — несут чушь. Я не жертва. Я не в состоянии кризиса и не в депрессии. Я счастлив, как никогда. Я живу полной жиз… — Но вы заключённый? — Не в том смысле. — Вы считаете себя заключённым? — Да, но… На этой беспомощной ноте оживился и преисполнился профессионального рвения приглашённый психолог. Представившись и привычной скороговоркой перечислив все свои регалии, он задал каверзный, как ему показалось, вопрос. — Герр Фахд, вам известно, что некоторые люди, в целях добиться полного контроля над своими партнёрами, внушают им, что они неадекватно воспринимают реальность? — Я это слышал миллион раз. — Не могли бы вы ответить на ряд вопросов, касающихся признаков насильственных отношений? — Да, давайте, если это успокоит вас, если это успокоит вас всех, я готов, — вздохнул Тарек. Эти признаки отскакивали у него от зубов не хуже таблицы умножения, и если он не смог бы перечислить их, внезапно разбуженный ночью, то лишь потому, что не хотел беспокоить господина, а самому господину спрашивать такие глупости не было нужды. — Ограничивает ли герр Берус ваше общение с другими людьми? — Нет. Но я сам не хочу общаться ни с кем другим. — Ревнует ли вас герр Берус? — Я не даю повода. — Но хочет ли он быть для вас единственным? — Нет, — перед мысленным взором Тарека встали столь любимые господином сцены с другими охранниками. Психолог решил действовать изворотливее. — Случалось ли такое, что вы были виноваты в каких-то неудачах герра Беруса, и узнавали об этом с его слов? — Обычно я понимаю подобное раньше его слов. — Часто ли вы недотягиваете до представлений герра Беруса об идеальном партнёре? — Нет. — Не было ли такого, что после Эксперимента герр Берус стал к вам мягок, а потом снова стал груб? — Скорее наоборот. — Контролирует ли господин Берус всё, что вы делаете? — Да, контролирует. — У него бывают перепады настроения в отношении вас? — Умеренные, какие бывают у многих в отношении любовников. У вас разве нет? Наконец психолог удовлетворённо кивнул и откинулся на спинку кресла. Тарек почувствовал себя студентом, который не понимает, почему он завалил экзамен, но это и не важно, ведь у профессора маразм, его давно сместили с должности и экзамен существует только в его воображении. — Ну вот мы с вами и прояснили ситуацию, герр Фахд. — Что мы прояснили? — вскинулся начавший терять терпение Тарек. — Что из всех признаков наша пара соответствует только одному? Что можно опросить всех в зале, и хоть в одном пункте себя узнает каждый? — Мы, герр Фахд, прояснили то, что было мне понятно с самого начала. А именно — герр Берус внушил вам искажённое представление о реальности. Это самый опасный признак, вы знаете? И он непременно, непременно сопровождается наличием остальных. Поэтому вы и ответили неверно почти на все вопросы, кроме одного, самого очевидного. Тарек понял, что путь к пониманию будет куда более тернистым, чем ему представлялось вначале. Пока он старался собрать воедино свои мысли, как мог бы собирать разорванный на куски живописный холст или прекрасную вазу, разбитую варварским молотом, Ларс пригласил в студию нового гостя. — Я бы хотел позвать человека, который разбирается в манипулятивных методах так, как никто другой — именно это было темой её докторской диссертации. Сейчас она стоит за нашими кулисами — как стояла за кулисами Эксперимента. Теперь она смело выйдет из-за них на всеобщее обозрение. Встречайте, Ютта Гримм! Берус и Тарек на несколько секунд будто бы поменялись местами: первый открыто усмехнулся, а второй напрягся. Оба проследили глазами за Юттой, чей силуэт казался непривычным без докторского халата. Эта непривычность успокаивала, напоминая, что теперь Гримм не имеет над ними никакой власти, и Тарек вновь расслабился. Ютта Гримм села в кресло, тесно поставив ноги. Её медные волосы были тщательно приглажены, движения лаконичны и точны, а спину она держала прямо, как балерина. Ютта тоже любила сдержанно вести себя и блюсти приличия, причём добилась в этом куда больших успехов, чем Берус. Вот только истинной тяги к дисциплине не имела и стократно меньшей. Тарек подумал, что она по привычке поздоровается с ними в той же вежливой манере, как здоровалась перед объяснением правил Эксперимента, однако Гримм, взглянув на них, как-то мгновенно растерялась и лишь слегка приоткрыла рот. — Доктор Гримм, расскажите нам о себе всю правду, — ведущий снова выделил эти слова, отсылающие к названию шоу. — Моё имя Ютта Гримм, под руководством профессора психологии Клауса Тона я выступала одним из организаторов эксперимента, который знаком вам под названием Тюремного и проводился при Берлинской Академии психологии. Этот эксперимент, — она вздохнула, — оказался печально известен насилием, проявленным охранниками в отношении заключённых, а также удивительной инертностью самих заключённых. Следующие пятнадцать минут Юта Гримм без остановки вещала об Эксперименте — будто бы давным-давно мечтала выговориться. Так подробно на вопрос Торвальда о «всей правде» не отвечал ещё никто. А тот совсем не хотел её перебивать — слушал завороженно, понимая, что нельзя выкинуть ни слова, и что ни в каком синопсисе не получится передать всей ужасающей грандиозности широко развернувшегося, но не желавшего сворачиваться действа под названием Эксперимент. Ютта Гримм говорила о многолетних изысканиях, предворявших опыт Тона, об исследованиях конформизма, произведённых Ашем и Милгрэмом, о «Третьей волне»* и «Банальности зла»*. Она говорила о подготовке, проведённой ведущими специалистами, и о предосторожностях, равных которым не знал ни один другой психологический эксперимент. О строгом запрете на насилие, о человеческом факторе, о невозможности предусмотреть всё, о парадоксах безопасности. Ютта Гримм говорила о безусловной власти ситуации над человеком, о Теории разбитых окон*, и тут же осекалась, признавая, что она не объясняет ситуации, когда человек, увидев разбитые окна, решает взорвать весь дом. Ютта цитировала наизусть результаты психологических тестов Тарека, Беруса и других подопытных до, после и во время эксперимента, пыталась тут же выискать какие-то зацепки, объяснения, и не находила ничего. Ютта говорила и говорила о лидерах и ведомых, об исследователях и исследуемых, о туалетах без камер, которые должны были гарантировать заключённым личное пространство, но стали цитаделью насилия, и о злосчастных огнетушителях, которые превратились в средство усмирения. Она исповедовалась. Когда впечатлённый Ларс Торвальд спросил Ютту, что она думает о манипуляциях Беруса, она ответила: «На трёхстах страницах моей диссертации нет ничего, хоть сколько-нибудь напоминающего этот случай. То, что сделал Берус, страшнее всего, о чём я писала».

***

Здесь Берус, как ни пытался сдерживаться, молчать не стал. Слишком правильная и педантичная даже для немки Ютта Гримм, вечно лезущая не в своё дело, всегда раздражала его. Сейчас она сидела напротив него, бледная, напряжённая, и готовящаяся к отпору. Она почему-то всегда ждала от Беруса нападения, будто чувствуя в нём бездну скрытого зла. — Позвольте спросить, что же во мне так ужасно, доктор Гримм? — поинтересовался Берус с подчёркнуто дежурной улыбкой, какую мог бы нацепить на лицо кассир авиакомпании «Рейнэйр», объясняя покупателю, что билетов сегодня нет, совсем нет, и они не появятся, даже если так возмущаться и стучать кулаком по стойке. — Неужели то, что я нашёл человека, который проявил ко мне влечение? Вам этого не хотелось бы, не так ли, ведь для вас куда кошмарнее взаимная тяга двух людей, чем зверское насилие без всякого согласия, совершённое Эккертом над Шютте? Такое насилие психология понимает куда лучше, — а с нею и вы, Ютта Гримм. Оно, как бы сказать, изначально подразумевалось форматом. А мы своим скромным семейным счастьем, самим своим неуместным существованием, портим вам с Тоном всю картину. Или, наоборот, мы слишком удобны вам, так как оттягиваем общественный гнев от вас самих?.. — Вы забываетесь, герр Берус! — Пожалуйста, не указывайте мне, фрау Гримм, — улыбнулся Берус, намеренно избегая обращения «доктор». — Мне кажется, забываетесь здесь именно вы. Мы больше не ваши подопытные. Вы и сами признали свою недостаточную компетенцию, оценив ситуацию излишне эмоционально и позволив импульсам взять над вами верх. Мне кажется, вы давно нуждаетесь в супервизии. Или просто в хорошем отдыхе. Странно, что вас подпустили к такой нервной работе. Ютта смотрела в глаза Берусу, сжав губы в ниточку и стараясь унять слишком тяжёлое дыхание. Она онемела от гнева. Тарек тоже молчал. Он вспоминал первый секс с господином, первый поцелуй по инициативе Беруса, и первый — по его собственной, первый раз, когда Берус попросил его о защите, первый день, когда он чаще называл Беруса на ты, чем на вы, первую татуировку, первые порезы, первые, ещё неумелые удары Беруса, и то, как они стали умелыми. Вспоминал и не мог поверить, как всё это можно так обесценить. В зале вовсю бродили волнения, в воздухе вскипала пена тихой брани, порой брызжущая отдельными выкриками или посвистами, но Торвальд до сих пор не давал микрофон публике. Он умело томил и выпаривал её, лишь изредка глядя под крышку — его опыт позволял уделять залу минимум внимания, пока его требовали другие события. У него было заготовлено ещё много острых специй, которые надлежало кинуть в это варево. — Благодарю доктора Гримм за обстоятельный рассказ! — намеренно запоздало, будто спохватившись, сказал он. — Мы все и представить не могли, что всё так сложно — за исключением, конечно, непосредственных участников. Давайте призовём к ответу сразу двоих, чтобы им было труднее попасть под влияние авторитета доктора Гримм, и, как говорится на языке психологии, невольно запрограммировать себя на то, чего от них ждут. Я приглашаю сюда Хайно Ренцеля и Джо Майера. Белобрысый Ренцель и рыжий Майер вышли в студию друг за другом. Видно было, что они стремятся держать дистанцию и не обращать друг на друга внимание, но это намерение разбилось о тот неумолимый факт, что сесть им предстояло рядом. Несмотря на то, что оставалось множество свободных мест, Торвальд уверенно указал мужчинам на диванчик, где сидела Ютта. Она рефлекторно отодвинулась на край, желая отдалиться от них обоих так же, как они хотели отдалиться друг от друга, поэтому Ренцель и Майер не смогли даже сесть по обе стороны от неё. Тарек воззрился на них с любопытством. Как ни пытался он принять правила игры, за которую принимал реальность, это удавалось ему с трудом. Он поймал себя на том, что Ренцель до того сроднился в его памяти с униформой охранника, а Майер — с робой арестанта, что он и теперь ожидал их увидеть в этой одежде. Теперь оба были в джинсах и футболках и, что самое забавное, очень похожих. Важное отличие между ними заключалось в том, что Тарек обрадовался Ренцелю, а Майеру — не очень. Они уселись — Майер, упорно не хотевший касаться Ренцеля, едва не жался к Ютте, а та из последнего такта удерживалась от того, чтобы не сделать ему замечание. Оба нервничали. На лицах обоих плавало озадаченное выражение, только в глазах Майера читался вопрос: «Что я здесь делаю?», а в глазах Ренцеля — «Что вы от меня хотите?» Самый глупый охранник и самый неуравновешенный заключённый. Если бы Эксперимент длился дольше, из них могла бы получиться третья скандальная парочка. Тарек усмехнулся, глядя на эту картину. Ему происходящее казалось более диковинным, чем кому бы то ни было. — Расскажите нам всю правду о себе. Как это и было задумано Ларсом, они начали отвечать одновременно, и оба были вынуждены взглянуть друг на друга. В Ренцеле нашлось больше смелости, чтобы продолжить. — Я Хайно Ренцель, да вы ведь и сами, типа, знаете, кто я, — сказал он и с легкомысленной усмешкой поглазел по сторонам. — Один учёный решил посмотреть, что будет, если забабахать тюрьму, разделив кучку подопытных на охранников и заключённых. Кто выделялся лидерскими качествами, тех брали в охранники… — Надзиратели и заключённые были выбраны произвольно, — холодно, но с видимым удовольствием перебила Ютта Гримм. — Кажется, это уже известно всем, кроме вас. Пока ошарашенный Ренцель пытался осмыслить услышанное, слово перешло к Майеру. — Меня зовут Джо Майер, и я знаю, что нас разделяли не по личным характеристикам… Для них вообще ничто не имело значения, кроме их дурацких опытов, а для нас — ничто, кроме четырёх тысяч марок… Да у нас вообще не было никакой организации! — внезапно взорвался он. — Не знаю, о чём она тут так красиво разглагольствовала, но явно не о том, что видел я и мы все. Нас просто согнали на убой, на убой, понимаете?! Заперли, как мух в банке с пауками, и встряхнули хорошенько. Всё для того, чтобы над нами издевались вот эти… Лицо Ренцеля, отвлёкшегося было от тяжёлого удара судьбы, приобрело ещё более озадаченное выражение. Казалось, он до сих пор воспринимал Эксперимент как игру. Ну да, победившая команда не рассчитала силу, но почему эти лузеры до сих пор так убиваются?.. Ренцель пришёл на шоу покрасоваться и покуражиться, и такой надрывный настрой его сбивал. — Что вы скажете о герре Берусе, герр Майер? — воспользовался ситуацией находчивый ведущий. — В этом случае доктор Гримм тоже неправа? Опущенный взгляд Майера поднялся и уставился на Беруса. Тарек подобрался, как сторожевой пёс, который, несмотря на намордник и крепкую цепь, всегда готов постоять за хозяина. — Разве что в том, что слабовато выразилась, — ухмыльнулся бывший номер шестьдесят девять. — Давайте обойдёмся без сильных выражений, — поспешил спровоцировать Торвальд. Бывший заключённый номер шестьдесят девять обошёлся без выражений. Он просто со спокойной ненавистью харкнул в сторону Беруса. Берус, сидевший напротив него, был так ошарашен, что даже не сделал попытки увернуться. И всё же расстояние между ними было достаточно велико — плевок не долетел и тяжело шлёпнулся в полуметре от форменных ботинок, так старательно вылизанных Тареком с утра. Ботинки от формы надзирателя предложил надеть сам Тарек. Сперва Берус, трусливый, не любящий демонстративности, сделал выбор в пользу обычных классических туфель, но, увидев сияющий взгляд семьдесят седьмого, поменял решение. С начала шоу Тарек решил наблюдать, окажутся ли форменные ботинки на ногах ещё кого-нибудь из надзирателей. Они, конечно, мало чем отличаются от обычных, но он узнает их безошибочно. На Ренцеле были другие. Если бы плевок шестьдесят девятого попал на ботинки Беруса, Тарек бы очертя голову набросился на наглеца. О том, что было бы, окажись он еще более метким, Тарек предпочитал вообще не думать. Он взвился ураганом. Несмотря на то, что Тарек твёрдо решил не реагировать на провокации, это было выше его сил. Какого чёрта этот мудак так себя ведёт?! Почему такое допускается?! Тарек выругался в лицо Майеру, отпустил пару яростных реплик в ликующий зал, даже проехался по персоне ведущего — хоть и стараясь оставаться в рамках вежливости — всё-таки этого человека он считал союзником. Ларс участливо покивал и с почти незаметным злорадством в голосе сделал Майеру внушение, пригрозив вывести его из студии. Майер смотрел куда-то в сторону и усмехался. Он как-то моментально успокоился и теперь в его глазах стояла холодная злость. Было видно, что произошедшее с бывшим шестьдесят девятым в Тюрьме изменило его навсегда. Наверно, сперва пережитое не оставляло его, терзало, сосало изнутри, грызло нутро и горло, не давая вздохнуть, грызло мозг, вонзая беспощадные клыки воспоминаний, потом эмоции перешли в мысли, и он много, много времени провёл наедине с собой в тяжёлых раздумьях… Его недавнее волнение не было страхом заключённого — оно было вызвано лишь естественным стеснением перед залом и воспоминаниями. Однако его злость давно стала настолько оформленной, монолитной и твёрдой, что она не терзала, а умиротворяла его, и он научился находить в ней спасение. Ей предстояло остаться с ним навсегда. Ютта Гримм вздохнула — она будто бы почувствовала внутреннее состояние Майера. Ренцель пялился на него во все глаза. На его лице застыло искреннее недоумение. Кажется, он был бы рад позвать подмогу или на худой конец огреть Майера дубинкой, но в данных обстоятельствах это не представлялось возможным. Торвальд, вновь, во всегдашней манере - будто спохватившись, подозвал помощника и поручил убрать плевок. Паренёк в кепке завозился с тряпкой у ног застывшего Беруса, вполуха слушающего утешения Тарека и с каждым словом лишь больше бледнеющего. Наконец Берус промямлил, что всё хорошо и он останется в студии, чем спас Майера от ещё более грозной атаки. — Мы вырежем это, — заверил пару ведущий, оставляя простор для толкования своих слов: оставалось неясным, будет вырезан лишь момент уборки или вся ситуация целиком. Торвальд попытался обратиться к Майеру с несколькими вопросами — и заготовленными, и сымпровизированными — но тот угрюмо молчал. Ларс мстительно отпустил шутку насчёт того, что у герра Майера, видимо, в привычке ввязываться в различные проекты, не понимая, зачем ему это, и атаковал вопросами Ренцеля. Тот в своей наивности оказался куда более занятен и в два счёта разжёг в зале такое пламя, что жарко стало всем. Правда, вскоре Ларс увидел, что Тарек просто не слышит гневных воплей и подколов, так как всецело поглощён наблюдением за эмоциями Беруса, и любовники продолжают тихо переговариваться о чем-то, закрыв ладонями петличные микрофоны. В один момент Тарек даже машинально отсоединил петличку с намерением убрать её подальше, — тогда Ларсу пришлось остановить его и, парой фраз вернув в реальность, пригласить следующего участника. Штайнхофф, бывший номер тридцать восемь, как всегда сдержанный и невозмутимый, в неприметной чёрной одежде, занял третий диванчик, рядом с местом Ютты, Майера и Ренцеля и напротив Тарека и Беруса. Тарек встретил его долгим взглядом глаза в глаза, но тот не стал играть в гляделки и отвёл взгляд — хоть и не так быстро, чтобы это можно было счесть за трусость. Он покорно рассказал о себе «всю правду», заверяя, что, вопреки слухам, не является военным разведчиком. После этого завязалось муторное и въедливое интервью формата: «— Ну вы знаете, все эти СМИ… — Так что, об Эксперименте пишут неправду? — Не то чтобы всегда неправду…» Тарек откровенно смеялся, но в разговор не вступал. Они с тридцать восьмым были зеркальны — будто бы жили в двух разных реальностях. Когда Тарек бунтарствовал, Штайнхофф слыл самым смирным заключённым, и, чем больше смирялся Тарек, тем больше выходил из-под контроля Штайнхофф. Теперь стезёй Тарека стало подчинение приказам, а отошедший от дел тридцать восьмой, казалось, зажил той жизнью, какой некогда жил он — спокойной жизнью невинного обывателя. Вместе с Юттой Штайнхофф отвечал за рациональную часть обсуждения — он добавил в него свежую струю чёткой и ясной информации, которая, конечно, не заставила публику сложить оружие, а лишь снабдила его оптическим прицелом и эргономичным функционалом. Больше всего он напирал на тему прав человека в Германии, на декларацию ООН, на лазейки в немецком законе и на то во всех отношениях интересное обстоятельство, что Германия одна из немногих стран в мире, не запрещающих побег из тюрьмы. Говорил Штайнхофф спокойно и почти отстранённо, но по тому, как тщательно он подбирал выражения, по тому, как старался сделать свою речь как можно более убедительной, было видно, что он болеет за бывших сидельцев всем сердцем и очень надеется повлиять на общественность. У него была своя «вся правда», куда более важная, чем сведения о роде его деятельности и роли в Эксперименте. Это стремление вскоре стало так очевидно, что Тарек, внезапно обнаружив, что, кроме него, Беруса никто не собирается защищать, был всё же вынужден затеять спор о гражданских свободах, который перетёк в обсуждение деструктивности свободы и счастья рабства, а также степени свободы человеческой воли вообще. Закончился спор на редкость бескровно — Тарек решил, что победил в нём с разгромным счётом, и пришёл в прекрасное расположение духа. Берус с момента пререканий с Юттой не проронил ни слова, хотя Ларс и обращался к нему, но смотрел на Штайнхоффа очень внимательно. Поймав этот взгляд, Тарек ощутил согревающую смесь страха, радости и умиротворения. Он почувствовал, что Берус столь усердно впитывает речь с одной только целью — чтобы поглотить её, переварить и вновь, как всегда, необъяснимо для других, выйти победителем. Торвальд поспрашивал, что думают о выступлении герра Штайнхоффа приглашённые специалисты. Эта интерлюдия затянулась, так как каждый решил блеснуть эрудицией, житейской мудростью и пониманием той очевидной вещи, что свобода - штука хорошая. Затем Ларс вызвал Шютте.