В домашних условиях

Тарек Фахд родился в Турции, в семье араба и испанки. Его ранние воспоминания были связаны с бескрайним морем, тёплым песком под ногами, жарким южным солнцем и деспотизмом отца, который резко контрастировал с этой идиллической атмосферой свободы и безмятежности. Тарек рос сорванцом, и отец часто наказывал его — когда порол ремнём, а когда лишал еды и запирал в тёмной кладовке. Этого Тарек боялся больше всего на свете. Тем не менее, отец не смог отравить ему жизнь так сильно, чтобы это серьёзно сказалось на его личности (она ждала более травмирующих событий) — Тарек всегда оставался жизнерадостным и свободолюбивым, что только больше раздражало старшего Фахда. В шесть лет Тарек переехал с семьёй на родину матери. Испания сразу понравилась ему даже больше, чем Турция — солнца и моря столько же, зато люди куда приветливее и проще. В тысяча девятьсот семьдесят седьмом году было два года как умер Франко, страна освободилась от оков фашизма, и сперва робко потянулась — а потом на всех порах рванула к демократии. Тарек не мог сознавать происходящих в стране перемен, но чувствовал свободу, разлитую в воздухе подобно тому, как разливалось перед ним Средиземное море — до горизонта и дальше… В Испании Тарек раскрылся так, как не мог бы ни в одной другой стране — всё здесь было по нему, всё наполняло его жизнью, всё зажигало на лице улыбку, а в глазах радостный блеск. Здесь он впервые осознал, что его тянет к своему полу — это понимание пришло постепенно, но далось легко, без внутренних конфликтов и переживаний. Любовь переполняла его — хотелось нести ее другим людям, другим мужчинам, делиться ею с ними, одарять и принимать их дары. С пятнадцати до девятнадцати лет у Тарека был один долгий роман и с десяток непродолжительных связей, но он оскорбился бы до глубины души, если бы кто-то назвал их «несерьёзными». Любой секс для него был прежде всего актом любви — пусть единичным, пусть мимолётным и не получившим развития. Он был готов обнять весь мир, и сердцем чувствовал и желал гораздо больше, чем телом. Когда Тарек вошёл в подростковый возраст, а потом — когда стал ночевать вне дома, его конфликты с отцом усилились — мать начала бояться, что они в конце концов поубивают друг друга. Этого не случилось: когда Тареку исполнилось шестнадцать, отец ушел из семьи — прямо в тот же день. По мнению Тарека, это был лучший подарок из всех, которые отец дарил ему на Дни рождения. Тарек ликовал и гордился. Он считал себя победителем. В девятнадцать лет, за десять лет до Эксперимента, Тарек, с южным нравом и южным солнцем в груди, переехал в столицу Германии — уже один. Это случилось через два месяца после падения Берлинской стены, и он снова оказался в самой гуще пьянящих ветров свободы, надежды и эйфории. В это время немцы не сильно отличались от него самого. Свобода окрыляла их, заставляя позабыть всю сдержанность и педантичность. Позже о себе заявили и непривычный климат, и несоответствие менталитетов, но Тарек старался не унывать. Привыкать к немецкому характеру было сложновато, однако он всегда умел расположить к себе людей, поэтому без особых трудностей находил компанию по душе и здесь. Он много путешествовал и каждые полгода навещал Испанию — ведь там осталась мама, поэтому не чувствовал себя полностью оторванным от Барселонских пляжей, Мадридских улиц и садов Арагона. Южное солнце, южное радушие и берлинский «ветер перемен» сформировали Тарека как личность — с ними он вошёл в двери Тюрьмы, и хранил их до последнего рубежа. Потом ему стало плевать.

***

Из того, что рассказывал о своём прошлом Берус, Тарек выделил три главных факта. Первый — тот осознал своё властолюбие давно, хотя раньше иногда, под настроение, с ним боролся. Второй — он пытался подчинять большинство своих партнёров. Третий — все они рано или поздно его бросали. Много, много интересного поведал о себе Берус — профессор Тон мечтал заполучить хоть что-нибудь из этих сведений, но ему он бы никогда не открыл и десятой части. Профессор, однако, не ошибся бы, если бы предположил, что причина двойственной, скрытно-властной натуры Беруса — в детских проблемах со сверстниками, а природа его деструктивных устремлений компенсаторная. Интересно, что в прошлом Тарека и Беруса даже нашлись немалые сходства. Например, в младшей школе любимой книжкой у обоих был «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер» — несмотря на то, что в Испании эта сказка пользовалась куда меньшей популярностью, чем в Германии. Оба не могли оторваться от трагической истории злобного карлика, в безобразной внешности которого была лишь одна красивая черта — золотистые кудри, и который, будучи в младенчества заколдован доброй феей, долго казался окружающим самым прекрасным на свете существом. Оба сопереживали ему, когда чары спали и люди, увидев его истинный облик, принялись смеяться и издеваться над ним… Оба плакали, когда он погиб, о чём печалился лишь преданный простодушный слуга. Только Тарек давно забыл об этой сказке, а Берус перечитывал её по сей день. Завесу над прошлым приподнимали и фотографии. У Тарека дома хранилось много снимков, в том числе со времён Турции и Испании — Берус часто разглядывал их с любопытствующим снисхождением. Ему нравилось наблюдать жизнь юного и наивного Тарека, которому спустя годы суждено было стать его любовником, заключённым и рабом. Вот Тарек, на вид ему лет пять, показывает свою коллекцию ракушек. Вот он чуть постарше — дурачится на камеру в шлеме Бэтмена. Тут Тарек уже подросток — гордо поставил ногу на новый скейт, а колени и локти все в кровь разбитые… Вот здесь Тареку пятнадцать — в этом возрасте у него был первый секс, и Берус подробно знает, где он случился, как и с кем; знает он и то, что фото сделано сразу после него, хотя ничто этого не выдаёт. А здесь двадцатилетний Тарек на фоне одного из фрагментов Берлинской стены — обнимается с каким-то парнем. Берус и про него знает всё, просто предпочитает именовать «каким-то». Тарек играет с собакой. Тарек играет на гитаре. Тарек на фоне заката задумчиво смотрит вдаль — и Берусу смешно видеть на его лице такое серьёзное выражение. Тарек рядом с индийским храмом. Тарек в баре. Тарек на мотоцикле — ничему не научил его скейт… Тарек беспечно смеётся. Тарек беспечно смеётся и показывает в объектив неприличный жест. Как некультурно. Берус тоже хранил старые фотографии, хоть и в гораздо меньшем количестве. Он решил показать их Тареку в ответ — ведь его должны интересовать даже малейшие детали жизни господина надзирателя. Одним из любимейших снимков Тарека стал тот, где семнадцатилетний Берус, в компании нескольких весёлых ребят припанкованного вида, немного напряжённо и настороженно глядит в камеру. Тарек выделил это фото как раз за взгляд — типичный взгляд его господина, на который он обратил внимание ещё в первый день заточения. Именно так тюремный надзиратель Берус впервые посмотрел на заключённого номер семьдесят семь. Эта фотография — первая цветная в альбоме — одновременно умиляла и забавляла Тарека. Её краски даже не поблекли от времени, поэтому беспардонно выдавали то, что Берус некогда красил часть волос в тускло-зелёный. Глаза будущего надзирателя были по-рокерски подведены, а мягкие пальцы с чёрными ногтями сжимали сигарету. Вот как давно он курит… Несмотря на кожаные напульсники с шипами, рубашка на нём самая простая, серая, клетчатая. Во всём облике читается желание найти баланс между демонстрацией внутренней свободы и неприметностью, между потребностью показать внутреннюю утончённость и отвращением к любым заморочкам по поводу внешнего вида. Пряди покрашены очень неровно, ногти облуплены… Сейчас небрежение Беруса к своей внешности скрывает тяга к приличию, которая тогда ещё боролась с тягой к самовыражению. Но, вот поразительно — даже такие «грубые» детали на нём кажутся изысканными. Что там — и прыщи, пунцовеющие на лбу и щеках, по мнению Тарека, придают юному Берусу не тривиально-подростковый, а какой-то утончённый, возвышенный вид. Тарек видит, что господин в те годы совсем не походил на него. В настороженном взгляде он читает ум, в скованной закрытой позе — одухотворённую самобытность.  — Я был скромным рокером и продержался недолго, — пояснил Берус. — Меня притягивала агрессивность и свобода этой культуры, но отталкивало дикарство, в которое выливалось их сочетание. — Тебя так влекли свободолюбивые идеи? — удивился Тарек. — Мне и сейчас нравится быть свободным. Просто я хочу, чтобы мне кто-то служил. У Тарека сжалось сердце, когда он услышал, что в то время — да и раньше — Беруса травили в классе. Уж не напоминали ли ему насмешки непокорного семьдесят седьмого школьные издевательства? — Такие, каким я был сперва… обижали тебя? — тихо спросил Тарек. — Нет. Такие, каким был ты, не обращали на меня внимания. Им мешали в этом дела поважнее — например, вечеринки и общение с бесчисленными друзьями. Впрочем, мне они тоже никогда не нравились. — Я бы обязательно за тебя вступился. Тарек обнял Беруса за плечи и успокаивающе погладил по руке. Хотелось показать, что вот он — рядом, и никогда не ослушается, никогда не причинит вреда… — Ну да, ты же у нас такой рыцарь, — зло усмехнулся Берус. — Среди тех тоже были благородные. Но эти и вступались только за ангелочков. Таких как Шютте. Тарек вздрогнул. Они постоянно обсуждали Эксперимент, но он очень редко слышал про Шютте — безобидного мужичка с глазами ребёнка, по милости Беруса и других охранников едва не отправленного на тот свет. Закрытая черепно-мозговая травма… Перелом ребра… — Ты ведь знаешь, что я бы тебя защитил. — Знаю. Иногда у Беруса проскальзывало что-то вроде ненависти к тому, прежнему Тареку, которого он так успешно сломал. «Совсем как ты тогда», — саркастически усмехался он, кивая на какого-нибудь МакМёрфи из «Пролетая над гнездом кукушки», когда они смотрели кино. «Очень тебя в Тюрьме напоминает» — ронял он, увидев репортаж об очередном сумасбродном анархисте или коммунисте. Тарек был уверен — если бы какой-нибудь хиппи ограбил банк, чтобы раздать деньги бездомным, а потом голым бегал по всему городу от полиции с трусами на голове, Берус бы удовлетворённо заметил: «Вот этот больше всех похож». В такие моменты Тареку было очень стыдно за себя. Он сам не понимал, чем руководствовался тогда, и как вообще можно быть таким мерзким идиотом. Пока Берус подтрунивал, они вместе могли посмеяться над этим, но когда он по-настоящему злился, следовало успеть напомнить, что теперь он совсем другой. Со временем Тарек наловчился успокаивать его почти мгновенно — для этого требовалось показать крайнюю покорность и бескрайнюю любовь, после чего поцеловать руку и посмотреть в глаза взглядом, полным безмерного сожаления о прошлом. Это выходило само — искренне, а не из расчёта. Не только в этом случае, но и всегда, когда Тарек чувствовал, что Берус злится или не так понимает его, он сразу вставал на колени, чтобы пресечь недопонимание на корню — причём мог делать это и публично. При всей социальной застенчивости Беруса, подобные проявления покорности и страсти нравились ему всё больше. Ведь сам он ничего неприемлемого не делал — только смотрел, а зрелище было завораживающим. Тарек и господином его часто называл прилюдно — сперва оговариваясь, а потом с позволения. Оба уже привыкли, что на них оборачиваются на улице. Особенное недоумение окружающих вызывало обращение «господин тюремный надзиратель». Внешне Тарек на зека похож уже не был — со времён Эксперимента он не стригся под ноль. Берусу нравилось держать и хватать его за волосы, да и грела мысль, что семьдесят седьмой подчиняется без всяких внешних атрибутов Тюрьмы. Если во время Эксперимента Берус выискивал причины для подчинения, то теперь предпочитал подчёркивать, вопреки чему оно продолжается. Бывший школьный изгой ладил если не со всеми, то со многими своими недостатками — по этому поводу он не комплексовал давно. Вот и сейчас он не то что не боялся показывать уязвимость, а делал это с удовольствием и со вкусом — ему нравилось, что, несмотря на все его слабости, Тарек покоряется. От этого ощущение власти только разрасталось. А в груди Тарека, понимающего ход мысли господина, зажигалось не одно, а тысячи солнц, раздуваемых носящимися ветрами. Берус часто не без гордости говорил Тареку, что слаб, а он, Тарек, силён. Что без поддержки системы не смог бы никого подчинить, а ему никто бы не подчинился. Разве лишь такой, каким стал Тарек… На работе к нему относятся пренебрежительно, да это и понятно — кто же воспримет его всерьёз? Разве что такой, каким Тарек стал… И Тарек с удовольствием показывал, каким он стал: он заботился о господине, сохраняя за ним привилегии и сильного и и слабого, а себе оставляя обязанности обоих. Он получал пощёчины, а потом грел его руки в ладонях. Он чистил унитаз под его руководством, а потом носил его на руках. Берус отдавал Тареку приказы, сидя у него на коленях. Берус принимал в себя Тарека, лёжа на спине, но при этом с размаху бил его дубинкой. Со временем, став больше доверять своему заключённому, он всё чаще занимал принимающую позицию в постели. Тарек не подводил, всегда двигаясь максимально аккуратно и буквально окутывая господина нежностью. Член Беруса — скорее средний, чем маленький, был всё же заметно меньше, чем у Тарека. Оба не могли воспринимать это различие всерьёз, но когда Берус хотел подчеркнуть свою слабость, годились любые аргументы. Он стал поговаривать, что в древней Греции маленькие пенисы считались принадлежностью аристократии, а большие — атрибутом рабов. Тарек представлял, что это для того, чтобы ублажать господ, и чувствовать себя смиреннее, когда господа желают ублажиться иначе. Однажды, когда, после очередного марафона ублажения, Берус с Тареком лежали в обнимку на смятой постели, Берус тихо признался: он всегда испытывал потребность в защите. Ничего нового здесь не было — Тарек давно это понял, а Берус знал, что он в курсе, но тем сильнее хотелось об этом сказать. Тарек прижался к господину крепче. Погладил по напряжённой шее. — Не волнуйтесь. Я мечтал оберегать вас задолго до того, как вы мне это позволили. Вы уже давно под моей защитой. Вы чувствуете? Берус, решив не искать повод для насмешки, ответил, что да, а Тарек заверил, что никому не даст его в обиду. А потом серьёзно добавил, что надзирателю не обязательно охранять заключённого — вполне может быть и наоборот. После этих слов Берус впервые позволил Тареку поцеловать его — прежде он всегда проявлял инициативу сам. Это был знак большого доверия. Он даже брить себя по утрам разрешил ему гораздо раньше. Когда они отдыхали на скамье в каком-нибудь Кёрнерпарке, со стороны можно было подумать, что в паре доминирует Тарек: его поза обычно была раскованной и расслабленной, он сидел, широко расставив ноги и обняв за плечи или талию Беруса, закинувшего ногу на ногу и держащего ладони сложенными. Правда, это впечатление испарялось без следа, стоило понаблюдать за парочкой подольше. Тогда становилось ясно, что Тарек заискивающе ловит взгляд Беруса, говорит с ним кротко и смиренно, а тот небрежен, надменен и бесцеремонен. Когда надзиратель ведёт заключённого, пристегнув его руку к своему запястью, будут видны даже самые незаметные наручники. Особенно если они скованы друг с другом полгода.

***

За это время про Эксперимент было написано двести пятьдесят пять газетных и журнальных заметок, семнадцать памфлетов, девять академических статей, снято пять репортажей и один документальный фильм. Профессор Тон заботливо сообщал почти о каждом важном упоминании Эксперимента в СМИ, а позже Берус с Тареком и сами начали отслеживать информацию и собирать вырезки в альбомы. Это было поинтереснее фотографий. Эксперимент вызвал в умах и сердцах жителей Германии настоящую бурю. Это цунами кидало их на дно, сталкивало друг с другом, трясло, подбрасывало и крутило до тошноты и боли. Неужели такова человеческая природа? Или такова природа немцев? Могло ли как-то выйти, что в них до сих пор живёт тяга к тирании и подчинению ей? До сих пор, несмотря на десятилетия саморефлексии, осмысления, переосмысления? Неужто они не отдали долг истории и их ждут ещё и новые долги? Как выразилась «Шпигель»: «Каждый немецкий гражданин почувствовал себя треснутым головой о грязный тюремный унитаз». Берус обожал эту фразу. Сперва основные страсти крутились вокруг Экерта и Шютте — это кровавое пятно на грубом полотне Эксперимента сразу бросалось в глаза. Бывший тюремщик сам оказался на скамье подсудимых — что может быть любопытнее? В газетах, на новостных и научно-популярных сайтах увлечённо обсасывались малейшие подробности происшествия. На божий свет вытащили даже престарелую матушку Экерта, живущую где-то под Баден-Баденом. Оказывается, в детстве Экерт был милым отзывчивым мальчиком и очень любил свою домашнюю игуану. Это обстоятельство газетчики подхватили с восторгом, так как на его примере можно было наглядно продемонстрировать основной вывод Эксперимента: деспотическая система способна сделать маньяка даже из самого мирного добряка. А когда бывший тюремщик, к удовлетворению общественности, занял законное место в камере, где ему предстояло три года думать над делами рук своих, внимание немцев неожиданно переключилось на кое-что другое. Быть может, кровавое пятно и бросалось в глаза, но, стоило от него отвлечься и, перестав рассматривать завесу, заглянуть под неё, как обнаружилась зловонная бездна — всепожирающая, бесконечная, глухая. Осознать и принять её бюргерам, а вслед за ними и всему миру, было гораздо сложнее, чем справиться с головокружением от удара о грязный толчок. И вот тут-то главный вывод Эксперимента заиграл куда более ядовитыми красками. Из руководителей и участников Эксперимента по крупицам вытянули много занятной информации о тех двоих, что до сих пор избегали общаться со СМИ. Во-первых, обнаружилось, что они живут вместе. Во-вторых, выяснилось, что в Тюрьме отношения между ними были такие, что, даже если бы Экерт и Шютте внезапно стали любовниками, подобный поворот произвёл бы менее шокирующее впечатление. И, наконец, в-третьих и в-главных, открылось, что эти отношения продолжаются. Если другие заключённые и надзиратели смогли быстро стать «бывшими», вынырнув из своих ролей, зажив обычной жизнью и озираясь на Эксперимент в страхе и недоумении, то Тарек Фахд и Валентин Берус ничего забывать не спешили. А значит, Эксперимент не только заставлял добрых людей действовать вопреки своим убеждениям. Он мог менять их навсегда. И вот это было куда страшнее. Берус и Тарек прекрасно помнили, как этот новый виток рефлексии вокруг Тюрьмы ворвался в их жизнь. Тарек обнаружил на пороге дома свежий выпуск жёлтой газетёнки «Бильд»: его первую полосу украшали их портреты, вырезанные из видеоинтервью, которое записывал Тон в ходе Эксперимента. На лице Тарека было поймано дурацкое грустно-смиренное выражение, а на лице Беруса — беззаботно-довольное. Через портреты наискось шел оранжевый, как стены столовой для заключённых, заголовок: «Тюремный охранник насилует зека, а он и рад». Они не были подписаны на «Бильд». Животрепещущая статья открывалась словами Кампса. «Я сразу понял, что он сумасшедший. Если я просто заставлял их чистить толчки голыми руками, то он макал их туда головой» — сокрушался бывший надзиратель. «Два безумных гомосексуалиста нашли друг друга» — вторил ему профессор Тон. Самое интересное, что, хотя эти фразы стопроцентно были выдуманы, ситуацию они описывали без преувеличений. Даже скромновато. Статья была великолепна от и до. Они так часто перечитывали её — вслух и про себя, с выражением или подчёркнуто безэмоциональными, дикторскими голосами, что почти выучили наизусть. С тех пор одностороннее взаимодействие с периодикой стало органичной частью их жизни. А все, кто был задействован в Эксперименте, развернулись так, что за ними стало не угнаться жёлтой прессе. «Напарница «суперинтенданта Тона» делится: «Мне было страшно смотреть в глаза этому человеку. Как Фахд делает это уже полгода?» — австрийский психологический журнал «ВЦП». «…Герр Шютте признаётся, что с тех пор вид любой униформы вызывает у него моментальные панические атаки» — антивоенная «Тагесцайтунг». «Джо Майер: «За несколько дней Тарек превратился в раба дьявола, а Тон — в адвоката дьявола. Честное слово, Тарек сделал бы всё, что скажет ему хозяин. И, я слышал, делает до сих пор. Он сошёл с ума, ему в больницу нужно» — «ФАЦ», самая читаемая газета Германии. «Омерзительное и безнаказанное посягательство на человеческие права и свободы» — правая «Вельт». «Возможны ли у нас свои Фахды и Берусы, и может ли подобное вообще повториться где-либо и когда-либо?» — «Нью-Йорк Таймс». «Первый случай, когда смирение стало грехом» — «Мария», католическое издание из Польши. Все эти вырезки — некоторые со следами спермы Беруса — заботливо хранились в большом альбоме с цветами на обложке: почти такими же, как те, что украшали балкон. Встречались и другие, более затейливые проявления «народной любви». До Эксперимента у будущих заключённого и надзирателя были схожие вкусы в музыке — им обоим нравилось недавно появившееся направление «Новая немецкая тяжесть». Жёсткое звучание, чёткий ритм, завораживающие тексты о тёмных сторонах человеческой натуры, в том числе о власти и подчинении… Настоящая музыка немецкой души. Сейчас это сочетание брутального и сентиментального, грубого и тонкого в мелодиях, текстах и образах пришлось как нельзя кстати. Если раньше они слушали такую музыку эпизодически, то теперь нырнули в неё с головой, показывая друг другу любимые песни и вместе открывая новые. Многие строки тесно переплетались с их жизнями и взаимной страстью. «Там, где были звёзды, теперь вращаются огненные колёса, боль прекрасна, как и ты», «Я — ненависть, смерть, иерархия, со мной приходят свет и любовь», «Ты скулишь, как собака, я срываю желание и засовываю его тебе в рот», «Я честнее? Откуси мне язык. Я отважнее? Убей меня и съешь моё сердце, съешь меня всего, и не забудь вылизать тарелку»… Проникновенный метафорический язык жанра нашёл отклик в их сердцах — они прекрасно понимали его, ведь сам Эксперимент был большой метафорой жизни. В свою очередь, жанр тоже неплохо их понял. В новом альбоме одной из самых любимых групп они с удивлением обнаружили песню «Тюрьма». Песню с с музыкой, от которой дрожь шла по телу — вкрадчивой вначале, затем разгоняющейся, взрывающейся в припеве и остро мерцающей в соло… Песню с пронзительным текстом — сладостным для них и шокирующим для всех прочих. Там не было ни слова о Шютте и Экерте. А ещё спустя время другая группа — правда, малоизвестная — выпустила целый тематический альбом под названием «Эксперимент». На обложке красовался мужчина в наручниках, заглатывающий, как член, дубинку, обёрнутую колючей проволокой. Содержание было не менее эффектным. Не менее прекрасным. Тон отбивался от всего этого, как мог. Защищал Беруса, защищал Тарека, защищал себя. С этой парочкой было сложнее, чем с Экертом и Шютте, и они замечали, что профессор часто путается в объяснениях. По основным выводам Эксперимента он мог писать хоть монографии, хоть трактаты; когда речь заходила о «тюремной парочке», как их окрестили некоторые СМИ, его рассуждения давали сбой. Он реагировал вообще не как психолог. Он терялся. Это было видно, и это добавляло остроты. Вследствие многочисленных докладов и выступлений профессор Тон сумел улучшить условия содержания преступников в нескольких немецких тюрьмах, но ни на йоту не смог улучшить отношение общества к Тареку и Берусу. После очередной, особенно ядовитой публикации в популярном журнале, он прислал Тареку толстенную книгу о психологии жертв и мучителей — в надежде, что тот, подкошенный нападками, всё-таки усомнится в своём выборе. Книга принадлежала другому автору, но Тарек чувствовал, что творчество и самого Тона не за горами, даже если главные герои произведения захотят остаться недоработанными… Увидев такой фолиант, он рассмеялся — ход мыслей профессора был прозрачнее некуда. Тем не менее, с разрешения Беруса он прочитал всё от корки до корки, решив, что чем больше он знает, тем меньше Тон сможет ему противопоставить. Что-то в книге его возбуждало, что-то откликалось в душе — такие моменты он зачитывал Берусу, но в целом было совсем не то. Себя он в этой книге не нашёл. Хоть свою пиши. Конечно, в качестве соавтора. Несмотря на то, что оба упорно не шли на контакт с прессой — за исключением случая, когда Тареку пришлось пригрозить наглому папарацци — на их жизни такая слава всё-таки сказалась. Через неделю после «Эксперимента» Тареку позвонил отец — впервые за десять лет. Едва узнав его голос, Тарек положил трубку. Не из-за былых обид, они остались в другой жизни — просто понимал, что тот не скажет ему ничего хорошего. С матерью он тоже созванивался, но молчал и об Эксперименте, и о Берусе, чтобы не создавать лишних проблем. Оставалось ждать, пока она узнаёт всё сама — и, конечно, статейки добрались до неё быстро. Успокоить Альбу Фахд было сложнее, чем профессора Тона — она вела беседу мягко, но беспокойно, и без конца рвалась поговорить с Берусом. Тот не менее настойчиво открещивался, делая страшные глаза и мотая головой. Когда Тарека впервые узнали в такси, он стал носить тёмные очки и капюшоны, а после ему пришлось временно, как он надеялся, уволиться, и работать на дому — анонимно писать статьи для журналов, где он ранее был на хорошем счету. В самом начале отношений с Берусом он отказался от журналистики, так как почувствовал, что его перестало интересовать что-либо кроме господина, но теперь не оставалось другого выхода. По крайней мере он, в отличие от многих, журналист добросовестный. Беруса начали выживать из авиакомпании, и тот, как и Тарек, был вынужден устроиться в другое место. Тарек предлагал содержать его или начать какой-то совместный бизнес, и Берус стал склоняться к этому сам, понимая, что удерживает его только привычка к установленному распорядку дня. Он не был расположен к авантюрам, но Тарек сказал, что возьмёт на себя все риски. Тем не менее, пока Берус решил оставить всё, как есть; иногда он тоже работал из дома, и тогда радости Тарека не было предела. В итоге оба остались в выигрыше. С соседями, правда, не ладилось совершенно — особенно с теми, что подбросили на порог «Бильд». Но уж на это им было плевать совсем. Ничто не могло всерьёз помешать их любви и жизни, полной гармонии, удовольствий и счастья.

***

Однажды Тарек, сияя, показал Берусу свежую татуировку на руке — тёмными чернилами и мечтательным курсивом по коже выведено: «Заключённый № 77 обязан выполнять все распоряжения господина тюремного надзирателя». Раньше они никогда не обсуждали возможность подобных татуировок, но Тарек не смог удержаться от сюрприза. Порезы, конечно, порезами, но ведь они менее заметны, и бледнеют день ото дня. Да и в тюрьмах так принято… Если не понравится, он сведёт — разве же это проблема? Берусу понравилось. Очень. Да ещё и Тарек так радовался, так хвастал болью от иглы и тем, что эта татуировка у него первая… В тот вечер их страсть была настолько жаркой, что завораживающие слова чудом не сплавились под кожей в одно пятно. Предложение Тарека познакомиться с родными друг друга Берус счёл куда более экстремальным. Они не хотели спешить, понимая, как их семьи к этому отнесутся, но всё же у Тарека этого понимания оказалось гораздо меньше. Он сознавал, что у его близких будут предубеждения, но надеялся их быстро развеять, ведь обаяние Беруса абсолютно и безгранично. Сам Берус в этом уверен не был. Берус не помнил отца — с самого детства мать, у которой он был единственным ребёнком, растила его одна. С тех пор, как он вышел из-под её опеки, общались они мало. О гомосексуальной ориентации сына Бертилда Берус узнала, когда ему было уже тридцать семь, и то по случайности. Она восприняла это совершенно спокойно, но очень удивилась, почему нельзя было рассказать раньше. Конечно, к итогам Эксперимента подобной лояльности от Бертилды ожидать было нельзя. Теперь пришла её очередь отмалчиваться. Решившись обговорить с матерью то, что о нём пишут, Берус очень волновался. Он пустил в ход весь свой дипломатизм, умение увязать несвязуемое и навыки самооправдания, но разговор всё равно дался непросто. Тарек видел, как на висках господина скапливается пот, а телефонная трубка скользит в мокрых пальцах. Бертилда согласилась приехать к ним в ближайший выходной. Эта деликатная, как-то затаённо грустная пожилая женщина вымученно улыбалась, общаясь с Тареком. Тот боялся, что, когда Берус отойдёт, его мать втихую сунет ему номер службы психологической помощи или станет уговаривать сбежать через чёрный ход, но, казалось, она приняла решение тихо со всем смириться. Провожал её Тарек с тяжёлой душой. Несмотря на внешнее дружелюбие Бертилды, не было похоже, что он нашёл в ней друга. Здесь больше подходила фраза, что теперь о ней не стоит беспокоиться. С Альбой Фахд было сложнее, чем с Тоном, стало с ней сложнее и в этот раз. С ней всегда оказывалось сложнее. Альба знала об ориентации Тарека с тех пор, как он в привёл в её дом своего первого парня. То, что сын в отношениях с мужчиной, её, как и Бертилду, не смущало. Смущало её всё остальное. По телефону она энергично — даже слишком энергично — заверила, что всё в порядке и, вообще, она не читает эти глупые статейки, но на встрече так сверлила Беруса взглядом, что тот не находил себе места. На него даже доктор Гримм так не смотрела, когда требовала оставить заключённого номер семьдесят семь в покое. Под конец встречи Тарек едва не разругался с матерью, и Берусу пришлось их мирить — так он ловко избежал участи окончательно стать её врагом. Прощаясь с сыном, Альба отвела его в сторону и нарочито громко и беспокойно спросила: «Скажи, он тебя бьёт?!» Всё ещё упорно делала вид, что не читала статей… За её поведение Тарек извинялся всю ночь. Если бы он рискнул устроить встречу Беруса с отцом, извиняться пришлось бы гораздо дольше. У Тарека оставалась ещё одна родственница — единоутробная сестра. Ей Берус понравился вежливым обхождением, а также тем, что симпатизировал вегетарианству и лево-либеральной партии. Она всегда судила о мире просто. Он действительно склонялся к этическому вегетарианству, постепенно убирая мясо из рациона — чем дальше, тем больше. А вместе с ним рацион неминуемо менял и Тарек. Правда, существовало блюдо, от которого Берус отказаться не мог. Традиционная немецкая закуска — месиво из сырой рублёной свинины и специй, которое нужно намазывать на хлеб, не прекращало впечатлять Тарека и после десяти лет жизни в Германии. Даже когда ему пришлось готовить его самому. Берус ел красную смесь, жмурясь от хищного удовольствия, и Тарек упивался его плотоядностью, особенно когда он клал на стол босые ноги, которые так и просили ласк и поцелуев. — Я любил бы тебя, даже если бы ты был женщиной, — вдруг ни с того ни с сего сказал Тарек во время очередной такой трапезы, чем сильно позабавил своего господина. Он вообще постоянно говорил такие вещи, подобные которым Берус всегда мечтал слышать, но до Тарека как-то не удавалось. «Если вы бросите меня, господин, я сразу умру. Покончу с собой, или у меня ещё до этого разорвётся от тоски сердце. Пожалуйста, пожалуйста, пусть вас это не ограничивает — я ни в коем случае вас не шантажирую. Пожалуйста, если я надоем вам — бросайте меня без колебаний. Я просто говорю о том, как будет. Просто провозглашаю истину». «Если ты будешь так добр, что, когда мы расстанемся, убьёшь меня своей рукой, знай — я умру с оргазмом». «Если бы ты не пускал меня в дом, не позволял приблизиться к себе, и я ни рукой, ни языком, ни словом не мог бы к тебе прикоснуться, я бы коллекционировал мусор, который ты выносишь из дома». «Какие прекрасные облака… Господин тюремный надзиратель, в детстве я любил глядеть на облака, представляя, что там, наверху, скрыты прекрасные неведомые миры. Теперь мне кажется, что там Тюрьма». Подобное он говорил постоянно. После секса, до секса и во время, утром, когда Берус просыпался, ночью, когда он засыпал, и много раз днём. Берусу даже не приходилось запоминать, хотя поначалу он хотел записывать. При этом Тарек часто улыбался. Больше всего в его внешности Берус любил улыбку — радостную, искреннюю, открытую. Так Тарек улыбался и тогда, когда делал ему предложение. Он загорелся этой мыслью, как только прослышал, что в Германии разрешили однополые партнёрства. Пусть это не полноценные браки, какие есть пока только в Нидерландах, но всё же отличный повод проявить свою покорность и преданность. Правда, насколько он изучил информацию, у Беруса по закону появятся не только новые права, но и обязанности… Но разве ими нельзя пренебречь? Он хотел сделать всё по правилам — с кольцами, красиво и оригинально. Если Берус откажется носить своё кольцо, тем значительнее будет принесённая жертва. Примет ли он предложение или поставит Тарека на место — тот обрадуется в любом случае. Он долго перебирал варианты, как бы сделать предложение максимально запоминающимся и эффектным. Непременно хотелось, чтобы это произошло в ходе одного из их любимых сценариев. Господин тюремный надзиратель любил досматривать имущество семьдесят седьмого, прежде чем выдать ему робу — быть может, невзначай протянуть коробочку с кольцом в числе своих вещей? Или, в очередной раз, когда он будет проживать жизнь неграмотного эмигранта, сделать вид, будто кольцо явилось в ответ на его молитвы, чтобы умилостивить строгого полицейского? В итоге Тарек решил, что всё гениальное просто. Когда семьдесят седьмой стоял перед господином надзирателем на коленях, в тюремной робе, а тот распекал его, он всё ждал подходящего случая. И, наконец, когда тот вскричал: «Я хочу видеть доказательства твоей покорности, отребье!», сияя, показал незаметно зажатое в ладони кольцо. Берус посмеялся и порадовался. Ему понравилось. Он согласился. И даже стал это кольцо носить. Правда, Тарек, чтобы сделать кольца не приметой равенства, а приметой покорности, попросил разрешения на новую татуировку. Он хотел набить под металлическим кольцом ещё и изображение кольца. Подчеркнуть, что ему этот атрибут важнее, чем господину, и что он не расстанется с ним никогда. Это было сделано, а позже Берус подкинул ему следующую идею — татуировку на ягодице. Опять с тюремным номером. Тема, актуальная всегда. Тарек не взял фамилию Беруса — оба слишком сильно ассоциировали её с Валентином, но получил разрешение носить двойную. Так неразрывная близость чувствовалась даже больше, ведь их пара буквально стала частью его имени. Берус, конечно, своей фамилии не менял. Заключение гражданского партнёрства не осталось незамеченным: таблоиды разразились настоящей бурей. «Насильник из выдуманной тюрьмы женился на своей жертве» «Охранник обручился с заключённым: что скажет начальник тюрьмы?» «Отвратительный эксперимент привёл садиста и мазохиста к алтарю» Берусу нравились и эти заметки. По большей части ему льстило то, что писали о нём в СМИ. Профессор Тон даже поздравил их, хоть и очень сдержанно. Он ещё не оставлял надежд наладить со странной парочкой общение, чтобы выжать ценный материал. А заголовки таблоидов становились всё яростнее и яростнее. «Два затворника-гея живут в дьявольском симбиозе: один постоянно мучает другого» «Берлинский тюремщик сменил наручники на кольца: неужели общество примет узаконенное насилие?» «Их история шокирует больше, чем история Роттенбургского каннибала — тот съел Брандеса за несколько месяцев, а Берус пожирает Фахда уже больше года» Стало очевидно, что обратную связь, так или иначе, налаживать придется.