Средство от плесени

Как все мы можем прекрасно помнить, Итан Уинтерс был человеком эмоциональным до мозга костей, настолько, что все его переживания, мысли и эмоции буквально читались по лицу. В некоторых ситуациях это играло на руку — пресловутое «не влезай — уебу» воспринималось потенциальными внешними раздражителями как красный флажок и предотвращало ещё даже не начавшийся, но в теории предполагаемый конфликт. С противоположной же стороны в обиход у Итана часто шли незамысловатые жесты руками — потереть щёки, закусить губу, — и всё оттуда вытекающее, что диванные психологи могли бы охарактеризовать как скрытые замыслы, попытки соврать или неуверенность (и что там ещё обычно приписывают). На деле всё было куда проще. Итан плавал в своих мыслях, как дельфин в океане, успешно абстрагируясь от внешнего мира в ситуациях подходящих (или не очень). И не то, чтобы он обдумывал какие-то серьёзные вещи, составлял дотошные планы на предположительное будущее, нет. Он бессовестно, из раза в раз прокручивал в голове их c Хайзенбергом поцелуй. Мягкий, робкий, до щемящего чувства в груди. Такой, каким Итан себе его точно не представлял. Итан в принципе не представлял себе, каково это — целоваться с Карлом Хайзенбергом, сидя на крыльце собственного дома на закате жаркого летнего дня. А даже если бы и представлял — поцелуй этот несмотря на свою непродолжительность и наивность превзошёл бы все возможные ожидания в тысячи и тысячи раз. Итан тогда скользнул ладонью на колючую от щетины щёку, большим пальцем погладил почти нечитаемую скулу, и когда Карл отстранился, ещё долгие мгновения не убирал руку, поглаживая большим пальцем светлый рубец. — Наверное, я должен что-то сказать? — Карл быстро моргнул пару раз — взгляд беспокойно бегал по лицу Итана, не задерживаясь на глазах. — Например? — Я не знаю, — Хайзенберг покрутил в пальцах затухающую сигарету, стряхнул пепел. Неловкость Карла Итана забавляла и умиляла, вызывая такие противоречивые эмоции приевшейся в сознании установкой Великого Четвёртого Лорда деревни Теней, который убьёт тебя быстрее, чем ты успеешь подумать об этом. Установка эта должна была стлеть сигаретой в испещрённых рубцами пальцах десятки дней назад; но Итан подумал вдруг, что гениальный инженер и стратег, запертый на своей фабрике один на один с собственным безумием и толпами зомби совершенно плох в любого рода проявлениях романтических чувств. — Ты покраснел, — улыбнулся Итан. — Это закат, — Карл затянулся, чуть склонил голову, так, как делал обычно, чтобы скрыть свои эмоции за отросшей чёлкой; нахмурился — волосы повседневно были собраны в высокий неаккуратный пучок. Махнул рукой в неопределённом направлении, — смотри, видишь, какой яркий? — старался беззаботно, легко, но вышло неожиданно-натянуто. — Ага. — Ты… Итан, просто… просто иди оденься, может быть? — Мне комфортно, — уходить не хотелось. Хотелось сидеть вот так вот, плечом к плечу (и целоваться), но Хайзенберг, кажется, и правда чувствовал себя некомфортно и не просил временно оставить его одного лишь из-за того, что был окончательно сбит с толку. Итан положил ладонь на его плечо, чуть сжал и наклонился ближе к уху, — не сиди здесь один долго, — выдохнул мягко, со всей той заботой и любовью, которую только мог вложить в эти слова, — возвращайся домой. Карл только кивнул молча, снова затягиваясь. Итан мечтательно прикрыл глаза и коротко улыбнулся, облизнул губы и одёрнул себя. Вообще-то, очень сильно хотелось ещё. Накатившие, и так и не желавшие отступать чувства кружили голову и предательски били под ослабевшие колени, мешая концентрироваться на событиях, происходящих в данную минуту. Итан не помнил, когда у него было такое в последний раз. То есть, если бы посидел, покопался в размытых цветастых воспоминаниях молодости, точно бы вспомнил — что, когда, с кем и как; но сейчас, последние лет семь точно он отчего-то был уверен, что такие по-подростковому безумные эмоции остались в приятно греющем прошлом. Пресловутое взросление, которым так кичатся те, кто разучился мечтать, стабильность семейной жизни или ужасы глубинок Луизианы и Румынии сыграли с ним такую злую шутку, было не важно. Оно осталось в прошлом, показавшемся вдруг настолько нереалистично-придуманным, что Итан на мгновение усомнился в его правдивости — а вдруг, это Амбрелла пробралась своими вездесущими ручонками ему в самые тёмные подкорки сознания и переписала его жизнь с нуля? Итан выдохнул. Надавил мокрыми от воды — он домывал за Розой тарелки, — пальцами на глаза. Слишком много глупых-глупых мыслей и слишком мало Хайзенберга. Он осознал вдруг, насколько сильно привязался к Карлу — даже если отбросить всю романтическую подоплёку, забери кто у него сейчас этого человека из жизни — Итан бы выл волком и бросался на стены от потери чего-то слишком родного и близкого. Как наркоман во время ломки. Какое глупое, но удивительно подходящее сравнение — кто бы мог подумать? Шум воды перекрыл смех и тонкий голосок Розы. Итан обернулся мельком через плечо — на дочку, и на Карла, присевшего перед девочкой на колени. Пару часов назад Карл, всё такой же потерянный, скрылся в итановском гараже под предлогом «хочу-закончить-кое-что-для-Розы-да-прямо-сейчас». Итан хмыкнул, кивнул согласно, и попытался безуспешно отвлечься на мелкие бытовые дела. То, что Хайзенберг далеко не фантазирует над очередной супер крутой самодельной игрушкой для его дочери, Итан даже не сомневался, и просто покорно ждал. Торопиться теперь точно было некуда. — Ты в порядке? — поинтересовался Итан сразу, как только Карл выпрямился и посмотрел на него. В груди стало невыносимо горячо. — В полном, — совершенно неуверенно кивнул Карл. — Хорошо, — отозвался Итан тем самым родительским тоном, который совсем это самое «хорошо» не означает. «Вернёмся к этому позже, а пока — живи» — расшифровывается такой тон. Итан протянул руку вперёд, пальцами подцепил по-прежнему распахнутую рубашку за её лацкан и потянул на себя. Не удержался, улыбнулся — солнечно и влюблённо, прежде чем Карл утянул его в поцелуй. Глубокий и продолжительный, но всё ещё такой осторожный, что у Итана в голове не укладывалось, что Карл может так — мягко, нежно, тягуче. И ладони его — широкие и горячие, приятно давили на поясницу, крепко сжимая в объятиях. — Это что получается, — Хайзенберг чуть запрокинул голову и, облизнувшись, хитренько глянул на Итана, — я теперь тебя могу в любое время и без весомых причин вот так, обнимать? Итан фыркнул смешливо. Хайзенберг заметно расслабился, залёгшая меж бровей задумчивая морщинка разгладилась, стала почти незаметной. И в глазах — его до безумия красивых светлых глазах (серо-зелёные, они серо-зелёные! — наконец-то рассмотрел Итан) заплясали прежние весёлые искорки. Такой, смешливый, спокойный он всё-таки нравился ему намного сильнее (но это ещё не означало, что при подходящей ситуации он не попробует залезть к нему в душу, с непосредственного согласия Хайзенберга, конечно). — Как будто до этого у тебя были ахренеть какие весомые причины. — Вообще-то, были, — серьёзно выпалил Карл в ответ на тихий смешок, — зато, — он сделал театральную паузу, — я не лез целоваться на пьяную голову. Итан на мгновение замер, замолк, а потом в понимании ситуации округлил глаза. Продолжая прижимать его к себе одной рукой, Карл второй скользнул себе на шею, легонько потёр пальцами шрам, перечерчивающий кадык. Специально поймал взгляд Итана, прежде, чем продолжить: — Но знаешь, мне, вообще-то, понравилось. Это было… приятно. Итан закатил глаза, фыркнул смешливо, почти что сказал: «Ну так если понравилось, давай повторю?» На деле — тоже рукой скользнул вверх, под пальцы Карла своими, погладил шрам на шее — от одного края, до другого, неспешно и аккуратно, как будто касался чего-то до невозможности хрупкого. Хайзенберг невольно сглотнул, и кадык заходил дёргано под подушечками пальцев. — Ох, блять, — он прижался губами к местечку под челюстью, приятно-колючему от отросшей щетины, прикрыл глаза, и потянулся выше, — как же, — прямо в губы, горячо и на выдохе. Так трепетно, что сам от себя не ожидал. И Карл, кажется, тоже не ожидал. Всего этого — в принципе. Потому что стоял, не шевелясь, не говоря ничего, только смотрел внимательно, словно бы впитывая — каждый взгляд, каждое касание, каждое слово; и прижимал к себе — крепко и бережно. — …я тебе нравлюсь? — тоже в губы, по-кошачьи склонив голову набок, чтобы случайно не столкнуться носами. И улыбнулся — широко и нагло, самодовольно до противной щекотки за рёбрами. Почти-убеждающе, но Итан ловит в его интонации — и взгляде — серьёзную нотку, и думает про себя — ну точно совершенно неловкий во всём этом любовно-романтическом, чувственном, о чём в розовых книжках пишут и тайком мечтают по ночам. Как будто бы сам Итан в признаниях и выражениях — чемпион мирового уровня. — Нет, — хмурится мельком, — люблю, — и звучит это правильно так, хорошо. И Итану тоже — хорошо. До приятного марева в голове, когда все голоса внутри разом стихают, заглушив один большой фальшивый оркестр и погружая в долгожданную тишину. У Хайзенберга вид такой же, ещё более умиротворённый. Мог бы — заурчал от удовольствия, как огромный сытый кот, жадный до ласки. И любви. Когда утомившаяся за день Роза всё-таки засыпает, Карл тянет Итана к себе в комнату — скользит пальцами вниз по запястью, мельком погладив грубый рубец, и цепляет пальцами за пальцы, уверенно, но нежно. И смотрит, чуть хмурясь в полумраке комнаты — а можно? Правда теперь можно? Вот так, без сомнений, без неловких двусмысленностей — погладить, обнять, прижать, приласкать. Итан читает его взгляд абсолютно правильно: ущипни-меня-я-совсем-не-верю-в-происходящее. И снова тянет ближе к себе, потому что чувствует то же самое. Удивительно и забавно — после всего, что они вместе пережили за прошедшие два месяца, их близость должна казаться логичным следствием, а не больной фантазией. Они самозабвенно целуются, сидя на кровати Карла, тесно прижавшись друг другу. Хайзенберг — неловкий, хочет всего и сразу: чтобы нежно, тягуче, и чтобы собственнически-грубо, кусается, сбиваясь и шумно дыша. Итану с этого — до щемящего и горячего в груди мило; стягивает с волос резинку, распуская неаккуратный пучок, и зарывается пальцами — гладит, мелко царапает, лихорадочно вспоминая, от чего Карла вело, тогда, дождливой ночью несколько дней назад. Хайзенберга ведёт. От поцелуев, от касаний, от редких взглядов и ещё более редких слов, от ситуации в целом — от всего. — Итан, — выдыхает на грани слышимости; и глаза неестественно-тускло поблескивают в полумраке комнаты те долгие мгновения, когда он решительно собирается с мыслями, чтобы колюче и мимолётно ткнуться губами в чувствительное местечко под ухом, и спрятать лицо где-то в изгибе шеи. — Всё хорошо? — спрашивает Итан, размещая раскрытые ладони у него на спине, под рубашкой, одну между лопаток, другую — на пояснице; и поглаживает, осторожно и успокаивающе, считывая пальцами все шрамы и рубцы. — Даже слишком, — не меняя положения глухо отзывается Карл. Только елозит носом, мимолётно проезжаясь губами по разгорячённой коже. Итан довольно — даже слишком — хмыкает, и лезет ладонями на бока. Справа — два длинных шрама, начинаются под лопаткой и уходят вниз, к рёбрам; ниже грубый, пятном, и Итан совсем не хочет думать, чем такое можно нанести. Проходится пальцем, задерживается, ощупывая в любопытстве и одновременно лаская. Контраст шрамов и чувствительной кожи рядом отзывается короткими разрядами по спине и довольными вздохами. — Дай угадаю, — неуклюже изворачивается, целуя в висок, — у тебя, — вдыхает глубоко, как перед погружением, пытается расхрабриться, — давно никого не было? — звучит неожиданно насмешливо, и Итан спешно целует снова — в висок, над ухом; жмётся ближе к горячему боку. — Даже слишком, — повторяется, после недолгой паузы, — здесь больше, — Карл выпрямляется и смотрит точно в глаза, — эмоциональное, наверное? — снова неловко замолкает, и Итан замирает в ответ — чтобы не отвлекать, — не то чтобы в моей жизни было слишком много людей, которые могли бы увидеть меня таким, — Карл задумчиво постукивает пальцами по его бедру, подбирая нужное слово, — таким. Я бы даже сказал, что для счёта хватило бы твоей левой руки. Итан пихает его в плечо в ответ на ухмылку. Хотя внутри всё — искрится. Практически признание; Хайзенбергу уже такое — трудновато, даже с учётом улыбок и шутливого тона, не может скрывать до конца. Или уже почти не пытается, потому что Итан рядом с ним — абсолютно искренний (Карл практически хочет напомнить, как тот волчонком смотрел в самые первые дни); и Хайзенберг старается — правда старается — быть таким же открытым. — И знаешь, — вдруг добавляет он, — мне было особо не с кем заниматься… всем этим. Контингент на фабрике, видишь ли, не тот, а с живыми я не работал. — Я помню, — дёргает плечом Итан в неловкой попытке отогнать жуткие воспоминания. — Неужели? — Такое забудешь. Карл смешливо фыркает и лезет целоваться — снова. У Итана в голове нелепое сравнение — как ребёнок, которому дали попробовать что-то совершенно новое, что нравится до одури, до восторженных искорок в глазах, чтобы теперь из раза в раз это выпрашивать. И получать (в их конкретном случае). Итан ведёт языком по нижней губе — и отчётливо ощущает перечерчивающий её шрам. Наверное, больно и до страшного кроваво — Димитреску? Миранда? Или сам постарался? Внутри отголосками неприятие и — внезапно — колючая ревность — как можно, вот так, это же больно, обидно, настолько, что хочется обнимать-обнимать-обнимать, чтобы восполнить эти пробелы с, кажется, абсолютным отсутствием чего-то нормального и человеческого в его жизни. Он прижимает ладонь к его груди, слева, так, словно бы это безвозвратно удалит старый рубец. Пробегается пальцами по его контуру и чуть с нажимом ведёт по центру. Хайзенберг мелко вздрагивает и кусает его. — Блять, — Итан вглядывается в его лицо, — больно? — Щекотно. — Я должен бы спросить, — он притуплённо смотрит на свою руку, на тяжело вздымающуюся грудь, — прости. Карл перехватывает его за запястье, не давая убрать руку, и прижимает крепче к себе. Настолько крепко, что теперь Итан отчётливо чувствует под пальцами гулко бьющееся сердце. — Это ведь не открытая рана, — как само собой разумеющееся, — а ты не сможешь сделать мне больно, — Итан дёргает бровью, — даже если постараешься. Кажется, Итан даже собирается что-то ответить, но внутри — только безграничная нежность, которую через слова передать кажется невозможным. А ещё — слишком запоздало — перещёлкивает. Карл позволяет касаться себя — где угодно и как угодно, хотя, кажется, только вчера строили скупой диалог о неприятных отголосках прошлого и избавлениях от привычек «я хочу прикоснуться к тебе не равно я хочу заставить тебя чувствовать боль». И — давно ведь позволять начал, сам ластился, подначивал — буквально признавался, что чувствует, через почти-повседневные тёплые жесты. А Итан, дурак, сомневался. Сомневался, что хорошая это идея — в очередную связанную с Амбреллой авантюру вписываться. Хайзенберг мягко укладывает ладони ему на бока, медлит мгновение и ложится, пытаясь утянуть Итана за собой. Опять — смотрит внимательно, пытаясь в лице напротив прочитать все мысли; и уже более настойчиво тянет за футболку на себя. — Если я сейчас лягу, я же не смогу заставить себя подняться до самого утра, — бормочет Итан, чуть склоняясь над ним. — Так в чём проблема? Итан мнётся. Прежде, чем думать о чужих потенциальных травмах, стоило бы проработать свои. — Спокойно, папаша, — фыркает Карл, и в голосе явно читается по-доброму насмешливое, — твоя дочка уже совсем большая, чтобы иметь собственную комнату и избавляться от часового в твоём лице. Итан думает — правда. Нужно постепенно отходить, а не падать в пресловутую гиперопеку. Сколько лет прошло — а его всё колотит лихорадочной дрожью, что не досмотрит, пропустит, и снова потеряет (психотерапевт каждый раз в бессилии потирал ладони, говорил: «Давайте сначала, Итан», но помогало… плохо). — Роза спит и с ней всё хорошо, а вот я, — он лезет пальцами под футболку, поглаживая бок, — я нуждаюсь сейчас в твоём обществе намного сильнее. И — Итан не понимает, от чего задыхается сильнее: то ли от возмущения, то ли от захлестнувших чувств. Сдаётся мгновенно — Карл прав как никогда, и — можно, уже всё будет хорошо? Спокойно? Самый настоящий счастливый, мать его, финал, потому что они оба его заслужили. Валится рядом на кровать, мгновенно оказываясь в крепких объятиях, и прежде, чем Хайзенберг успевает что-то сказать, проезжается губами по шраму поперёк шеи — влажно и смело. — Ты же, вроде, не пьян? — смеётся Карл. — Ох, отвали, — ворчит Итан и в отместку прикусывает чуть ниже, — тебе же понравилось. — Очень. Сделай так ещё. — Нужно сказать Крису, — говорит Итан следующим утром и Карл давится своим кофе с отвратительно огромным количеством сахара. Просыпаться часом раньше не хотелось совершенно, выползать из кровати — и того меньше. Итан жался грудью к его спине, обхватив руками как огромный любвеобильный спрут, и сладко сопел куда-то в шею, посылая по спине приятную дрожь. Карл пошевелился, совершая непоправимую ошибку и давая понять, что проснулся, и прежде, чем он успел подумать хотя бы одну ясную мысль, давление чужого веса успешно исчезло, оставив только короткий поцелуй в неприкрытое волосами ухо. Карл засопел, но покорно спустился на кухню минутами позже — получать заслуженные утренние поцелуи. Поцелуи эти пьянили и кружили голову не хуже самой отчаянной карусели, вызывая в груди забытый когда-то слишком давно трепет, и жар, и восторг, и — Итан выглядит чертовски привлекательным в сползающей с плеча футболке и всклокоченными ото сна светлыми волосами. — Зачем? — спрашивает Карл, уверенный, что всё происходящее — один бесконечно-приятный сон. А в бесконечно-приятном сне таких подлянок не устраивают. Итан непонятливо моргает и смотрит в ответ не менее ошеломлённым взглядом: — Как это зачем? — он делает большой глоток кофе, когда малышка Роза выплывает из ванной с пеной от зубной пасты над пухлой верхней губой, — во-первых, он всё равно когда-нибудь узнает, — Карл морщится с такой брезгливостью, словно бы нашёл в своём кофе гусеницу — длинную и жирную, — а во-вторых, — продолжает Итан, проглатывая смешок, — нужна причина, чтобы ты остался со мной. — Ты взял меня в плен. — Абсолютный провал. — Тогда я взял тебя в плен, — жмёт плечами Карл и Итан смеётся. — Он мой друг. Я должен сказать ему, Карл. — Мне больше нравится, когда ты говоришь: «Я хочу поцеловать тебя, Карл» или «Сделай так ещё раз, Карл», — он скалится, когда Итан, усевшийся на столешницу, пихает его мыском в колено. — Это будет честно, — игнорирует его слова Итан, — а он уже сам придумает причину для своего начальства. Другую, — тут же добавляет он в ответ на недовольный взгляд, — не такую смущающую для тебя. — Я не… — Конечно. С Крисом Итан встречается этим же вечером, в той-самой-кофейне, в какой сидел чуть больше пары месяцев назад, выслушивая гениальный редфилдовский план. Крис выглядел удивлённым, возбуждённым, сжираемым любопытством, хотя и пытался честно скрыть это, потому что Итан… Итан выглядел катастрофически — непозволительно спокойным, для того самого Итана, который совсем недавно прятал в чашке кофе своё смущение. — Карл очаровательный, — всё-таки сказал он, — у нас с ним что-то вроде отношений. Крис поперхнулся, карикатурно утёр салфеткой приторный кофе с угла губ и уставился на друга взглядом, требующим максимально развёрнутых объяснений. Итан пожал плечами — и объяснения предоставил. Итан в принципе чувствовал себя крайне спокойно для человека, о своих чувствах говорить не привыкшего. Так что слова давались просто, а главное — понятно, и хотя под конец Крис и не выглядел убеждённым, или разделяющим в полной мере мнение Итана, спорить он удивительно не решился, хотя поддеть шутливо за оригинальный выбор избранников хотелось как никогда. — Интересно, — подытожил Редфилд, уставившись на своё отражение в кофе, — и что теперь? — Попробовать наконец-то нормально пожить? — как-то слишком печально спросил Итан, — ты можешь уладить это… со своими? Ну, знаешь, наплести что-нибудь о чудодейственной силе моего общества, так славно превратившего нелюдимое чудовище в социально адаптированного человека, чья жизнь их теперь не касается? Крис неопределённо дёрнул плечом. — Крис, пожалуйста, — голос у Итана звучал совсем уж серьёзно, чтобы сомневаться в сказанном, — мне это важно. Правда, очень важно. Я бы не хотел терять кого-то ещё, кого… к кому привязался, — «полюбил» — подумал Итан, и Крис очень просто считал это во взгляде, — кажется, я заслужил того, чтобы быть счастливым. И Карл, знаешь, тоже. — Хорошо, — Редфилд вздохнул, — хорошо, я придумаю что-нибудь, не переживай об этом. Но… ты уверен? — В своём выборе семьи? — Да. — На все сто тысяч миллионов процентов, — улыбнулся Итан.