Свет посреди моря

      Тянущиеся, подобно рукаву Галактики, вдоль набережной фонари напоминали огромные цветки белой пассифлоры. Белой…       Если задуматься, то его взросление началось именно на террасе этой набережной, когда, забравшись на белоснежные каменные перила, Мартина предложила встретить рассвет последнего дня каникул среди развалин виллы королевы Джованны. Ветер трепал ее темные волосы, а в глазах плясали бесята. Как можно отказать такой?       На ходу расстегивая ремешки босоножек, Мартина спорхнула по каменным ступеням-плитам к лазурно-синей воде, едва касаясь перил, сколоченных из грубо обтесанных и отполированных временем толстых жердей. Утренний сумрак еще укрывал пока безлюдную лагуну, спрятавшуюся среди высоких скал.       — Иди ко мне! — выбросив мокрое платье на камни, она поманила Энрико к себе и, не дожидаясь, уверенно поплыла к противоположной скале, где имелся довольно широкий выступ над водой.       Догнать ее было делом трех секунд. Вскрикнув от неожиданности, Мартина звонко захохотала и вывернувшись ушла на глубину, чтобы вынырнуть позади и толкнуть Энрико в спину. В своей бесстыжей наготе она была прекрасна, как возможно некогда была прекрасна давно превратившаяся в буквы на страницах исторических и археологических изданий хозяйка этих мест.       — Всегда хотела узнать — каково это, — шептала Мартина, наблюдая за скользящими по своей мокрой коже руками Энрико. — Я понимаю Джованну. Мне нравится, очень нравится.       Капли воды на гладкой девичьей коже сверкали подобно росе на листьях деревьев. И чем выше поднималось солнце, тем сильнее искрились они испаряясь. Пульчино! Будто током ударило, в памяти всплыло обещание помочь подруге с продажей букетов. Сегодня. Именно сегодня.       Приподнявшись на локтях, Мартина с недоумением наблюдала, как Энрико натягивает на мокрое тело непослушную одежду, хмурится.       — Эй! Ты куда?!       — Собирайся, — бросил через плечо и сунул сырые ноги в сандалии.       — Ты обещал этот день провести со мной! У тебя совсем совести нет?! — возмущенное эхо отразилось от скал и затихло.       — Ты знала, что у меня планы на эти выходные. Я предупреждал еще на прошлой неделе. Но ты захотела уехать именно в эти дни. Я исполнил твое желание. Какие проблемы? — Энрико раздраженно взмахнул руками.       Вся романтика развеялась вместе с восходом солнца, давая возможность явственно осознать насколько сильную в последнее время Мартина вызывала в нем скуку, доходящую до безразличия. Он просто плыл по течению. Энрико вдруг понял, что никогда, ни одного мгновения не был влюблен в Мартину. Зачем он вообще связался с ней? Возможно, из-за матери, слишком интересующейся жизнью сына. Чтобы остановить неудобные расспросы, надо с кем-то встречаться? Не проблема. Яркая и жаркая Мартина вполне для этого подходила. И на какое-то время Энрико даже забыл, почему решил встречаться с ней.       — Я никуда не поеду! Ты обещал мне этот день!       — Этот день я обещал Альбе! — отрезал он, злясь на себя самого. Это ж надо было умудриться забыть об обещании Пульчино помочь с цветочными картинами в эти выходные.       — Альбе?! — переспросила Мартина, будто ослышалась. — Ты бросаешь меня здесь одну из-за этой… — ударила кулаком по воде, высоко поднимая брызги, — блеклой курицы?!       Под тяжелым взглядом Энрико, Мартина осеклась. Пухлые губы обиженно дрогнули.       — Немедленно вылезай из воды и одевайся. Иначе добирайся до города, как хочешь!       Всё, что она кричала, он пропустил мимо ушей. Только одно его удивляло — как он сумел так долго терпеть ее глупость и скандальность. Отец однажды сказал, что после бурных ссор всегда бывают бурные примирения. И они самые сладкие. Энрико отступил в сторону, пропуская вперед на узкий, деревянный мост, держащийся на сваях и тянущийся вдоль всего утеса, широко шагающую, босую Мартину. Живое воплощение обиды и гнева.       Никакие примирения не стоят этих истерик. Да пошло оно всё в задницу!       Скинув любовь Мартины, как ярмо, Энрико едва ли не вприпрыжку помчался на площадь, издали замечая белобрысую головку Пульчино и вскинутую ладошку, радостно ему машущую. Скрыв довольную улыбку, замедлил шаг, пригладил пятерней растрепавшуюся челку, засунул руки в карманы и с вальяжным видом пересек площадь. Comme se frícceca la luna chiena… lo mare ride, ll'aria è serena… Vuje che facite 'mmiez'a la via? Santa Lucia! Santa Lucia! Stu viento frisco fa risciatare, chi vò' spassarse jènno pe' mare… E' pronta e lesta la varca mia… Santa Lucia! Santa Lucia! *       Негромко напевал Энрико, откинувшись на ограду клумбы и уверенно перебирая струны. Из множества песен выбор часто падал именно на эту. По многим причинам, но главная — она была хорошо известна туристам и многие из них останавливались, чтобы послушать. Особенно его забавляли иностранцы-мужчины, которым вдруг приходило в голову, что он неправильно поет. Энрико смеялся, горячо спорил, намеренно переходя с английского на итальянский и обратно. Конечно, можно было всё прояснить парой слов, но тогда не было бы столько шума, задора и проданных картин и букетов.       — Ты чего такой мрачный? — Пульчино откинула со лба выбившиеся из хвоста светлые прядки, а те вдруг встали дыбом, сделав девчонку еще больше похожей на нахохлившегося цыпленка, подбоченилась. Отчего-то «мрачный» в понимании Альбы не значило пребывать в дурном настроении, а скорее — тайно думать о чем-то своем. В нее вообще был какой-то свой, только ей понятный словарь, в котором даже Энрико не всегда разбирался успешно. К примеру, наивничать у нее значило вредничать. И переубеждать бесполезно. Пульчино хмурилась, дулась, но продолжала стоять на своем.       — Не мрачный, а сосредоточенный, — отставил гитару и зевнул. Лето закончилось, а подходящий момент для разговора с родителями никак не нашелся. — Причешись, что ли.       Протянул резной костяной гребешок с золотой каймой, выменянный у иностранки дня три назад за «индивидуальную экскурсию в лучший бар Сорренто».       В тот год подходящего момента для разговора так и не представилось. Врачи выявили у матери порок сердца. Смотреть, как она угасает день ото дня было невыносимо. Мать еще была жива, но в фамильном доме Торрегросса уже поселилась печальная тишина. И Энрико все труднее было заставить себя возвращаться домой. После уроков он долго бесцельно бродил по улицам до самых сумерек. В такие дни Альба молча шла рядом. Пока однажды сама вдруг не потянула его домой.       — Сегодня важный день!       Нет, про день рождения своей матери он не забыл, но и подарка не приготовил. Чтобы он не выбрал, всё казалось никчемным. Но Альба лишь загадочно улыбнулась. В лавке пекаря Манчини фруктовый кекс, разрисованный фиалками и украшенный глазированными звездами.       В просторной спальне гуляла поздняя осень. Укутанная пледом Сабина Торрегросса удивленно рассматривала маленькую черепашку, смешно шевелящую в воздухе лапками.       — Ты даришь мне черепашку? — женщина с любопытством коснулась панциря и улыбнулась, отчего болезненно-бледное лицо ожило красками.       — Ага, — Альба уселась у ног Сабины. — Ест всё. Бегает медленно.       В ответ на это женщина впервые за много месяцев звонко расхохоталась.       — Она такая хорошенькая, я назову ее Беллой.       Тот день стал счастливым воспоминанием, полным смеха и музыки. Его последним счастливым итальянским воспоминанием.       Мама ушла за два дня до его девятнадцатилетия. Ушла тихо, с Беллой в руках. Отец, читавший ей вечерние новости, подумал, что она заснула и потянулся, чтобы укрыть плечи пледом.       Его крик. Скорая. Горестный плач. Черные платья. Белые каллы. Запахи и звуки того дня кислотой проели сознание, оставляя на памяти оспины. Энрико знал, мать прожила жизнь счастливо, так как хотела именно она. Сабина Торрегросса часто говорила об этом и раньше, сжимая широкую ладонь своего мужа. В такие моменты Фабрицио смотрел на жену глазами верного пса. Огромного, как гора.       В глубине души Энрико завидовал своим родителям, глубина их чувств казалась ему нереальной и недоступной. Может, им просто повезло встретить друг друга.       Но не сейчас…       Он сбежал тогда, много лет назад, из дома как трус от горя… или навстречу мечте?       Фабрицио Торрегросса дернул головой так, что хрустнули шейные позвонки.       — Повтори, что ты сейчас сказал? — пальцы до белизны в костяшках сжали край стола.       — Я решил переехать во Флоренцию, учиться на репортера, — не повышая голоса, повторил Энрико и непроизвольно обернулся на террасу, где своей беззаботной болтовней Альба развлекала дедушку Орсино. Лицо старика впервые за много дней озарялось улыбками. Он слушал, отвечал, соглашаясь, легонько похлопывал Пульчино по руке. —  Я уже перевел документы из Неаполитанского…       Отцовский кулак тяжело ударился об стол. На террасе стало тихо.       — Вот так, втихаря всё проделал? Мать столько надежд и сил вложила в твое будущее! И что, зря?!       — Да! Зря, — вспылил Энрико. — Я никогда не хотел инженером быть! И говорил об этом не раз, но вы не слушали! А потом мама заболела…       — А теперь она отправилась на небеса, и пришло твое время? — отец не выбирал слова, бил ими сильнее пощечин. — Страдалец! Надо было ей всё в лицо сказать, может и раньше бы сбежать получилось.       — Фабрицио! — опираясь на плечо Альбы, в комнату вошел старик Орсино. — Зачем тебе уезжать, мой мальчик? — когда он взглянул на внука, от улыбок не осталось и следа. — Здесь твой дом, твоя семья, твои друзья. Все поколения Торрегросса были здесь счастливы…       — Но я нет! — Энрико обернулся к дедушке.       — Подумай. Куда бы ты не уехал, твое сердце навсегда останется здесь, — Орсино устало присел на стул возле окна, не выпуская плеча Альбы.       — Моё сердце давно за морем! Я задыхаюсь в этом городе! В этой стране!       От этих слов сына Фабрицио затрясло.       — Мать предал! Все ее надежды предал! Но ты не только семью, ты страну бросить решил?! Пошел вон! Чтобы ноги твоей здесь не было! Ни цента от меня не получишь! Ты пока еще никто! Пшик на ветру! Свобода нужна? Давай! Пошел отсюда! Хапай свободу свою с голым задом лопатами!       Кровь отхлынула от лица Энрико.       — Дядя, дядя! — испуганно вцепившись в руку Энрико и буквально повиснув на нем, затараторила Альба. — Не надо так! Энрико очень талантливый! Не гоните его.       Поняв, что Энрико никуда не уходит, осмелела, расправила плечи, став еще больше похожей на маленькую птичку.       — Дядя, ему надо уехать. Сорренто для Энрико маленький! Он станет великим репортером! Вы еще будете им гордиться! Вы просто не видели его статьи в школьной газете! Он очень популярный в школе. А еще он пишет! Такой талант нельзя губить!       Фабрицио в сердцах хлопнул в ладони.       — Дура!       Отец тогда действительно не дал денег, возможно, в тайне надеясь, что это остановит Энрико. Не остановило. Сейчас, по прошествии лет, Энрико был благодарен отцу за это, но тогда в нем кипели обида и гордыня. Которые не отпускали, даже когда приходилось выбирать между билетом на автобус и булочкой, даже когда приходилось в одних кроссовках ходить весь год, независимо от погоды. Всё равно. Нельзя было вернуться домой.       Простившись с Пульчино на вокзале, он больше не видел и не слышал её. Но никогда не забывал. Именно Альба помогла собрать вещи, торопливо, аккуратно. Именно она купила ему билеты на те самые деньги, что получала от продажи своих цветочных картин. Сколько сунула в карман — не смотрел, было до одури стыдно. На негромкое обещание однажды вернуть, только пожала плечами:       — Мы их вместе заработали.       Сейчас эти деньги мелочь в сравнении с его доходом от газеты и шоу, но тогда они казались неизмеримым сокровищем, позволившим ему воплотить свою мечту. *       Среди бугенвиллей, скрывавших дорожку, мелькнула тонкая женская фигурка. Белые волосы забраны на затылке в небрежный хвост. Альба. Это она сумела его найти и сообщить, что умер дедушка Орсино, и теперь он, Энрико, последний из Торрегросса, должен приехать и решить судьбу дома. На вопрос, а где отец, после долгой паузы услышал, что Фабрицио Торрегросса умер спустя год, не дожив до годовщины смерти жены всего один день.       Не описать словами тоску, что накрыла его черной тенью в тот момент. Но путей в прошлое еще никто не нашел. И какой бы ни была дорога, она всегда ведет вперед. Даже если ведет по кругу.       И вот он снова здесь. На той же старинной террасе отчего дома. Смотрит, как синие сумерки мягко опускаются на узкие, словно ущелья, улочки, обвивающие гору серпантинами разноцветных домов, а далеко в море мерцают огоньки рыбацких лодок, так похожие на огни ночного Нью-Йорка.       Она никогда не любила его. Он никогда не любил её. Так почему же сейчас так неспокойно на его сердце? Что заставляет его кровь быстрее бежать по венам?       На маленьком столике, возле давно опустевшего кресла, лежит договор о продаже дома молодой иностранной паре, влюбившейся в Сорренто с первого взгляда. Надо только поставить подпись и можно улетать навсегда. Надо только решиться…       Легкие шаги растревожили тишину пустого дома. Отодвинув занавеску, на террасу вышла Альба. Это была она, без сомнения. Маленькая, худенькая, с большими глазами и по-прежнему белобрысая, как в детстве.       — Ты еще здесь? — удивилась она, не в силах отвести от Энрико взгляда.       — Пульчино!       Ночной ветер донес с площади сладкий запах желтых флоксов, разбросал по полу неподписанные листы никому ненужного договора, запутался в занавесках и умчался прочь. Туда, где слышались звуки смеха и песен.