Свет посреди моря

      Одуряющая сладость лимонного цвета плыла по городу и губы Мартины были такими сладкими. Его руки бессовестно хозяйничали на её теле, забираясь под тонкое желтое платье, короткое до неприличия. Губы жадно оставляли отметины на длинной загорелой шее и Мартина плавилась в его руках. То ли от страсти, то ли от полуденного солнца.       — Энрико, — её шепот с хрипотцой обжигал его ухо. — Энрико…       — Ни стыда у тебя, ни совести, Энрико! — Альба примерила протянутый ей цветок в небольшой букет. Смотрелось красиво. — Ленточки в корзине.       Солнце только-только поднялось над горизонтом, заливая розовым золотом спящий город и дремлющий залив. Лодки, груженые рыбой, возвращались в порт. Скоро проснутся туристы, оживут рынки, зашумит площадь.       — Ну, чего ты возишься? — девочка нетерпеливо потрясла ладонью, прекрасно понимая, что Энрико дразнит её, рассказывая о своих похождениях. То, что он не уделял внимание деталям, лишь еще больше злило её.       Энрико легким движением откинул ее руку и сам перевязал букет, аккуратно затянув бантик. Это он научился делать отменно за столько лет. Главное, не передавить нежные стебельки.       — Ты подумал, каково будет её матери? Как дед будет смотреть в глаза горожанам, если Мартина понесет?! — прищурив светлые глаза, Альба слово в слово повторяла его же слова, которые он твердил Марио, хлестая того хворостиной, когда застал их с Альбой целующимися за углом булочной.       — Пульчино*, — расхохотался Энрико. — Ты всё еще злишься? Посмотри на себя! Твои крылышки еще не окрепли, чтобы порхать как я.       — Зато твои перья надо повыщипать, индюк! — в запале Альба схватилась ветку терновника, желая пройтись ею по спине и ногам Энрико, как пару дней назад лупил Марио, и вскрикнула. На ладони проступили капельки крови.       Громко цыкнув, он достал из кармана большой носовой платок, перевязал девичью ладонь и затянул узелок.       — Сиди уже, — Энрико небрежно бросил на землю свою рубашку, чтобы девочка могла сесть на землю, и посмотрел на быстро разгорающееся солнце. — Сам.       Отсюда, с вершины холма, Сорренто казался полем желто-коричневых крыш, обрывающимся ослепительной синевой моря. Но там, вдали в шапке белых облаков виднелся грозный Везувий, как напоминание о зыбкости этого мира.       Альба подобрала колени к груди и уткнулась в них подбородком. Она уже перечитала все истории, статьи и заметки о Помпеях и страстно желала там побывать, но её матери-официантке совсем до этого не было дела. И Альба решила превратить увлечение гербариями в деньги.       Каждое утро, поднимаясь на заре, она спешила на этот холм, чтобы успеть посмотреть, как из ночной тьмы появляется дремлющий с времен второй мировой войны Везувий — самый опасный из вулканов на материке. Сердце Альбы с трепетом замирало каждый раз. Девочка обернулась через плечо в поиске потерявшегося в кустах дикого граната помощника. На самом деле ей и дела не было до дальнейшей судьбы Мартины. Дочь портного Джуно выросла горластой высокомерной стервой с хриплым и грубым голосом. И Альбе было не понятно, что в ней видели мужчины.       Люди… они как цветы бугенвиллеи, по сути все одинаковые, мелкие, типовые. И мечтают об одном и том же: сытая и красивая жизнь. А вот вариации и способы ее достижения разные и для этого нужна обманка — яркие прицветники. Фиолетовые, розовые, пурпурные. Порой дух захватывает от этой красоты, но стоит поднять опавший цветок и приходит разочарование. Это просто листья. Приманка. И сам цветок без них такой…       Впрочем… какое это имеет значение?       Среди распускающихся красных цветов мелькала загорелая спина Энрико.       Нет, он не бугенвиллея… Он какой-то другой цветок, которому Альба еще не знала названия.       Склоны холмов пестрели цветами, напоминая восточный ковер, который однажды Орсино Торрегросса продал старый антиквар и торговец Скварчалупи. В тот день дед с довольным видом раскатал его вдоль стены с картинами и, усевшись на светлый маленький диванчик долго и задумчиво разглядывал изящно сложенные из высохших хрупких цветов картины-гербарии в золоченых рамах, которые Энрико шлифовал и красил собственноручно, помогая Альбе доделать подарок для его деда вовремя.       — Это душа Альбы, — наконец, вздохнул старик Торрегросса. — Жаль, что голос твоей бабушки нельзя было превратить в цветы и засушить. Я бы любовался на него, как на картины этой девочки.       Никто не просил Энрико вставать до зари и каждый божий летний день спешить за белобрысой худой девчонкой на этот холм, и уж, конечно, никто не принуждал его становиться цветочником. Как-то само собой сложилось.       Усмехнувшись своим мыслям, Энрико поднялся к одиноко стоящему сухарнику, оплетённому буйно цветущей лианой. Переплетаясь, побеги образовали на скелетных ветвях огромную шапку стремящихся вверх белоснежных соцветий. И Энрико вдруг показалось, что он, как это дерево, медленно высыхает прямо на корню, и только цыпленок Альба, подобно этой лиане, поддерживает видимость его прекрасной жизни.       Он сорвал несколько красивых длинных кистей.       Пожалуй, достаточно. Пора в город.       Велосипед встряхивало на извилистой тропинке так, что Альба, удерживая корзину с цветами одной рукой, второй изо всех сил цеплялась за мятую рубашку Энрико, чтобы не вылететь с багажника.

***

      Запах флоксов дурманил голову. Он закрыл глаза, пытаясь подняться на заколоченный чердак своей памяти. Давно нехоженые ступени скрипели. На слое белой пыли впервые за много лет появились следы. Сколько же лет он здесь не бывал?.. Лет семь, пожалуй.       Когда же это всё началось?       Наверное, в тот день, когда мама отправила его к Манчини, усатому и толстенькому пекарю, недавно открывшему собственную лавку, за утренними булочками. Все знали, что Манчини собирается жениться на Франческе с соседней улицы. Прекрасной Франческе. Его — Энрико — Франческе. И пусть ему было всего двенадцать, а ей девятнадцать, разве это препятствие для любви?       Он искренне не понимал, что такая красавица могла найти в этом невзрачном пекаре, пока случайно не услышал ее разговор с подругами у лавки с овощами. Оказывается у Манчини шикарная волосатая грудь и крепкие руки. Это поразило его в самое сердце. И всего-то?!       Друзья сказали, что пекарь купил кольцо и собирается подарить его Франческе.       Энрико бежал что было сил! Отец сказал, что за любовь надо бороться и Энрико всё решил! Да, ему только двенадцать и его грудь пока лысая, но он вырастет! Грудь дедушки Орсино черна от густых и кудрявых волос. И грудь папы тоже. У них крепкие руки. Значит, и он станет таким же! Франческе надо лишь подождать! Он точно станет волосатее пекаря!       Боковое зрение выхватило среди яркой зелени и серых стен что-то ярко-белое. Трепетное и тревожное. Энрико сделал еще пару крупных шагов, останавливаясь и развернулся. Непривычно белую, до нелепости, мелкую девчонку с растрепанным хвостиком дразнила ватага мальчишек. Они тыкали в нее пальцем, обзывались. Та им огрызалась в ответ. В раскрасневшихся от обиды и беспомощной злости светло-серых глазах стояли слёзы. Наконец, самый рослый выхватил из рук девочки желтый букетик и принялся выщипывать цветы по одному, бросая мелкой под ноги.       — Эй, Франко! Что за дела? — возмущению не было предела. Это подло, очень подло обижать маленьких.       — Ай, Энрико, проходи мимо! Это же дочь шлюхи Гирландайо…       — Эй, Франко, — недобро прищурился Энрико. — Мне твоему отцу сказать, как ты обозвал его любовницу или твоей матери?       Наблюдал, как сереет лицо обидчика, как затряслась его нижняя губа, Энрико с мстительным удовольствием. С кем спала мать этой девочки и вообще спали ли с кем-то, он не имел понятия, брякнул наугад. И попал в цель. Да как попал! Энрико проводил неприятеля насмешливым взглядом и принялся собирать разбросанные по земле мятые цветы.       Гирландайо? Энрико присел на корточки перед белобрысой, словно альбинос, девчушкой. Сколько ей? Шесть? Семь? Он знал её мать, она работала официанткой в любимом кафе Франчески…       Франческа!       Энрико сунул цветы в маленькую руку и ринулся вниз по улице.       Он опоздал. Счастливая Франческа хвасталась своим подругам кольцом.       Повесив голову, он плелся домой, позабыв про булочки. Глупая Франческа. Он бы вырос и подарил ей кольцо еще больше!       — Не плачь, — дочь официантки догнала его уже на повороте и уверенно взяла за руку. — Она не самый красивый цветок. Хочешь, я покажу тебе другие?

*

      — Эй, Пульчино! — Энрико едва поспевал за маленькой подругой, мысленно браня и себя, и её, что даже сегодня ни свет, ни заря они идут за цветами.       Сегодня его пятнадцатый день рождения, мама испечет белое марципановое печенье и зафарширует кролика. Соберутся друзья. Он загадает желание и задует свечи на большом торте, украшенном фруктами и надписями, который уже заказан в той самой кондитерской, за хозяина которой три года назад вышла прекрасная Федерика, чем нанесла Энрико незаживающую рану на сердце.       Рана не заживала до самой осени. А потом любовь словно смыло пришедшими дождями.       Любовь-то смыло, а Альба осталась. Поначалу Энрико сопровождал новую знакомую на гору испытывая странное чувство ответственности, всё-таки с Франко станется подкараулить Цыпленка и оттаскать за волосы. Спустя пару месяцев это вошло в привычку. А потом и вовсе понравилось. Чтобы скоротать путь, Энрико принялся сочинять истории. О коварных пиратах. Об отважных рыцарях. О хитроумных разбойниках. Альба оказалась благодарным слушателем. Звонко смеялась над смекалкой выдуманных героев и испуганно ахала, если они опять попадали в ловушку, и даже раз искренне расплакалась, когда от пули в сердце трагически скончался какой-то благородный пират. Энрико так растерялся, что не придумал ничего лучше, как рявкнуть:       — Не реви! У него сердце было справа. Выжил он.       А когда всхлипывания затихли, трясущимися руками задрал футболку и протер ею вспотевшие виски.       Энрико помнил, именно в тот момент его впервые посетила мысль, в итоге приведшая его сначала во Флоренцию, а затем в Рим и, наконец, в Америку.       В день его пятнадцатилетия среди всех подарков, громоздящихся на круглом столике, что отец специально передвинул в угол комнаты еще днем, а затем распакованных под шумные одобрительных возгласы друзей и родных, самым ценной оказалась маленькая открытка от маленькой Альбы с приклеенным сухим цветком дикой фиалки и надписью «Пусть твоя мечта исполнится».       — О, Альба! Это так мило, — Сабина Торрегросса с умилением рассматривала открытку. — Это замечательное пожелание, милая.       Она вернула подарок сыну и обернулась к одной из своих многочисленных кузин.       — Энрико уже всё решил. После окончания школы он поступит в Неаполитанский университет имени Федерико II, на инженерный.       В этот момент Энрико поднял взгляд на мать. Как же ярко горели ее глаза, когда она делилась с тетей Роситой своей мечтой. Они уже действительно давно всё решили, даже записали его в технический лицей, чтобы он смог как следует подготовиться и поступить в тот самый вуз.       — Ну, я тут подумал, может мне выучиться на репортера или сценариста?       Улыбка на одухотворенном мечтой лице матери неуверенно дрогнула и поблекла. Лишь на мгновение. А потом засияла еще ярче.       — Ты такой выдумщик, моё сокровище.       Теплые мамины руки крепко обняли его, но Энрико вдруг почувствовал себя словно в оковах.       Дедушка Орсино постоянно говорит, что патриотизм итальянца — это верность его семье. Семья — это крепость. Семья — это забота и поддержка. Тот, у кого есть семья, никогда не бывает одинок… Тогда что с ним не так? Почему ему вдруг стало так душно в объятиях мамы?

**

      Победно захлопнув тетрадь, Альба забралась с ногами на диван и принялась рассматривать сложенные стопками пьесы.       — Карло Гольдони. Эдуардо де Филиппо. О, Шекспир, Уайльд. Даже так? И… Энрико, кто это?       — Чехов, — недовольно и устало прозвучало в ответ. — Надоело!       Ручка полетела в стену. Энрико с разбегу плюхнулся на диван, Альба едва успела шарахнуться в сторону, чтобы он не задел её. Тот разочарованно цыкнул и уложил голову на острые девичьи коленки.       — Совсем в тебе мяса нет, — хмыкнул он, устраиваясь поудобнее. — Не то что у Клары.       — Вот и иди к ней! — Альба безуспешно попыталась спихнуть его с со своих колен, но Энрико лишь прикрыл глаза, не обращая на недовольное сопение ни малейшего внимания.       — Не хочу, — наконец, ответил он и раскрыл глаза, отрешенно уставившись в светлые глаза подруги. — Ни к Кларе, ни в лицей, ни в Неаполь.       — А чего ты хочешь?       Перегнувшись через край, он достал из-под дивана ворох исписанных листов. Альба молча забрала их.       Это был целый мир, отличный от того, что она знала. На страницах узнавались герои, над которыми она смеялась и плакала, пока они ходили собирать цветы. Были и новые, незнакомые.       — Это и есть твоя мечта? — листы ровной стопкой легли ему на грудь. — Она прекрасна.       — Пульчино, со мной всё сложнее, но с Везувием ведь значительно проще. Полчаса на автобусе.       — Маме это неинтересно. У нее новый роман с французом. А мне всего тринадцать.       Закрыв глаза, он слушал её пространные объяснения, чувствовал кожей вибрации ее тихого голоса и понимал: дело не в матери, не в деньгах, уж, конечно, не в расстоянии и тем более не в возрасте. Альба боится. Боится сделать первый и самый главный шаг в сторону своей мечты, боится того горького чувства разочарования, которое охватывает душу, когда реальность не совпадает с чаяниями. Боится, что ее мечта осуществится и тогда что ей останется?       Глупый цыпленок. Глупый, маленький цыпленок. Когда мечты исполняются, остаются воспоминания, эмоции. И появляются новые мечты. Иногда не сразу, но обязательно.       Решение проблемы Альбы такое простое. Энрико накрыл своё лицо собственными рукописями и задремал.       Потерянным взглядом Альба провожала мелькающие за окном пейзажи. Просто невероятно сколько сил потребовалось Энрико, чтобы поймать и вытащить из дома эту щуплую козявку. Сеньора Гирландайо оказалась смешливой и добродушной женщиной, немного легкомысленной, но, по мнению Энрико, мать Альбы это не портило. На все полные возмущения возражения дочери она, смеясь, махала рукой.       — Давно пора, — сама распахнула дверь, выпроваживая друзей.       В том, что решение отправиться в эту отнюдь не дальнюю поездку было правильным, Энрико не сомневался ни мгновенья. Четыре евро стоит дорога к мечте. Такая нелепость ждать чего-то еще.       Альба изредка косилась на него и с каждым разом взгляд её все сильнее теплел.       — А на «Виллу мистерий» сходим? — скинув босоножки и забравшись с ногами на сиденье, она развернулась к Энрико лицом, а тот лишь угукнул в ответ, напуская на себя безразличный вид.       Станция «Pompei Scavi» встретила их небольшим красным вокзалом, будто спрятавшимся по пиниями, а уютная панорамная квартира на третьем этаже кондоминиума с видом на Везувий и вовсе стерла хмурую складку меж белесых бровей.       — Ты сам это всё придумал? — расцветая улыбкой, спросила Альба.       Вопрос был явно риторический. Ну, а кто еще-то?       — Ох, мам-ма!       Казалось, еще немного и Пульчино порвет от счастья. Иногда Энрико так и хотелось напомнить ей: «дыши-дыши, не забывай дышать». О, нет, Альба не задерживала дыхание от восторга. Её было просто не заткнуть! Энрико узнал сколько было в Помпеях пекарен, сколько мельниц, сколько термополиев. Отпустив шуточку насчет древнего фастфуда, получил осуждающий фырк в ответ. И это было почти обидно, потому что по сути это было так! Местные, действительно, прилюбливали еду на вынос и даже кухонь в домах не оборудовали. Нарядно жили.       По площади Помпейского форума мимо руин храма Юпитера и триумфальных арок бродили пестрыми компаниями иностранцы. В панамах и солнечных очках. На их лицах, красных от загара под непривычно жарким неаполитанским солнцем, мелькало искреннее удивление, когда их уверенно обгоняла белобрысая девчонка, яркой птичкой порхающая среди руин.       А Альбу несло всё дальше, бросало из стороны в сторону. Быстрые шаги гулко отзывались по каменному полу древних терм. «Смотри, какая мозаика!» «Потрогай эту колонну! Чувствуешь?» «Фрески, Энрико, ты видишь?»       Правда, когда они добрались до эротических фресок лупанария, Альба притихла. Зато оживился Энрико. И дело было не в откровенной, плохо сохранившейся настенной живописи. Его искренне забавляла реакция Пульчино и дразнить её было значительно интереснее, нежели бродить по застывшему во времени городу.       Уже поздним вечером, когда в синих сумерках душного вечера гелиодором засветились витрины отелей и магазинчиков, Альба вдруг заворочалась.       — Ты спишь?       Какой там спать… Его мысли всё еще блуждали по Саду беглецов, снова и снова возвращаясь к навечно застывшим жертвам грозного Везувия.       — Ты видел их лица? — зашептала дрожащим голоском Пульчино, и Энрико вдруг стало не так тошно и тяжело на сердце. Значит, не его одного зацепил вид скрюченных тел. — Сколько в них ужаса, муки… Даже представить страшно, что пережили они. Весь их мир, вся их жизнь оборвалась. Быть заживо погребенными под пеплом. Целыми семьями.       Тихий всхлип подтвердил его догадки.       — Для них уже всё давно закончилась, — получилось неубедительно и, наверное, излишне грубовато. Утешать Энрико умел просто отвратительно. Но как ни странно это возымело эффект.       — Ты когда расскажешь своим, что хочешь учиться на журналиста?       Отличный вопрос. Закинув руки за голову, Энрико отвел взгляд на засыпающие Помпеи. Что он мог сказать? Скоро. Как только — так сразу.       — Я хочу уехать из Италии, — эти слова сами собой сорвались с губ. Никогда он не думал о подобном. Флоренция — да, но чтобы уехать совсем — нет! Или да?       Альба поднялась на локте и с изумлением посмотрела на Энрико. Не с осуждением, не с недоверием, не с насмешкой над несбыточными мечтами, а именно в изумлением. А потом согласно кивнула головой:       — Хорошая мечта.       И от этих слов такое тепло разлилось по его душе, такая уверенность вдруг окрепла в нем, что он глубоко вздохнул, чувствуя, как растворяется на сердце груда камней из сомнений и переживаний, копившаяся уже не первый год. Хорошая мечта.