Обладать и принадлежать

Шурша гравием, машина останавливается у огромного особняка в колониальном стиле. Леви сидит на заднем сидении, сцепив руки в замок так, что побелели пальцы, и не смеет поднять глаза — он слишком сильно ненавидит это место. — Мы приехали. Добро пожаловать домой, господин Аккерман, — оборачивается к нему водитель, добродушно щурясь. Леви смотрит на него как на пустое место, игнорируя его любезность, молча открывает дверь и выходит из авто. На крыльце дома уже ждёт Закклай — дворецкий и распорядитель, вот кто настоящий хозяин поместья. — Господин Аккерман. Мы вас ждали, — приветствует его Дариус. Удостоив того лишь легким кивком в знак приветствия, Леви проходит внутрь, чувствуя, как сжимается все внутри: он знает каждую трещинку этого дома, каждую травинку в саду, место, где он провёл своё не самое счастливое детство. — Нотариус прибудет завтра утром? — спрашивает Леви, устраиваясь на винтажном диване в гостиной. — Да, сэр. Мне распорядиться, чтобы вам подали чай? — Пожалуйста. Леви сидит в огромной гостиной, над камином портрет его прабабки, знаменитой Скарлетт, той самой, что, по семейным легендам сама пахала в поле, как рабыня, лишь бы уберечь их имение от продажи. Всю жизнь дед говорил о ней с раболепным придыханием, сетуя, что дочь, хоть внешне и была на неё похожа, но характером пошла черт-те в кого. Слабачка, не способная бороться, избалованная дурочка, которую сломала судьба. Каждый раз, когда он заводил свою шарманку, Леви стискивал зубы и думал: «Нет, старый хрен, это ты ее поломал». Леви любил мать, а ещё испытывал к ней жгучую чёрную зависть — ей хватило смелости, хватило воли послать к черту этого ополоумевшего тирана, выбрать свободу и жизнь вместо убогого прозябания в этой золотой клетке среди фальши и лжи. Он плохо помнил раннее детство, плохо помнил мать. В порыве ярости дед уничтожил почти все ее фото, когда она, наплевав на все его бесконечные правила, возложенные надежды и проплаченный колледж, просто сбежала от него в Калифорнию, поставив крест на чаяниях деда выдать ее замуж за одного из Рейссов, объединив интересы двух семей. С малолетства Леви слушал бесконечные потоки грязи в адрес его матери: какой безмозглой шлюхой она была, как сгубила свою жизнь и едва не сгубила его, и что дескать, если б не дед, то и он окочурился бы в том притоне, из которого вытащил его благодетель. Самое странное, что все эти разговоры настраивали Леви не против матери и забытого полуголодного детства, а против деда, который заменил маленькому сироте всех. С одной стороны, у Леви были привилегии ребёнка рождённого в богатой семье: лучшие гувернеры, одежда, путешествия по Европе в сопровождении деда. С другой — все это стоило слишком дорого, в этом доме было чересчур много правил: нельзя было бегать, шалить, громко говорить, общаться с деревенскими детьми, опаздывать к ужину, быть неопрятным, неуважительно говорить со старшими… и ещё тысяча и тысяча запретов и условий существования бок о бок с главой семейства Аккерман. Леви рос тихим, болезненным мальчиком, который искренне пытался заслужить любовь единственного человека, бывшего ему семьей. Но едва ему стукнуло одиннадцать, как дед отправил его в закрытую школу-интернат, которая больше походила на элитную тюрьму для несовершеннолетних. И вот там, на фоне бушующих гормонов, стал просыпаться в нем мятежный дух матери. Дед был консерватором, расистом и гомофобом, и потому первым же опытом в сексе стал темнокожий парнишка со странным именем Оньянкопон. Дальше — больше, чем старше становился Леви, тем глубже нырял в пучину порока и чувственных удовольствий с мужчинами, позволяя им буквально все. Во время школьных каникул, ожидая приезда деда в каком-нибудь Ритц-Карлтон он попросту сбегал в ночь под личиной бесподобной блудницы Лили. Бордовая помада на тонких губах, томные, разлетающиеся к вискам стрелки, смоляные кудри до талии, обтягивающее платье с вызывающим вырезом и умопомрачительные каблуки. Леви обожал этот образ, это была его месть, его протест, его боль. Он спускался в лобби отеля, играючи снимал по двое-трое мужчин за ночь и, стоя на коленях в очередном безликом номере отеля, отсасывая очередному безликому мужику за двести евро в час, Леви чувствовал себя победителем, представляя, какое лицо было бы у его деда, узнай он о том, что внук крупнейшего строительного магната страны, пусть и недешевая, но все-таки шлюха. Один раз он чуть не попался. Леви ждал приезда деда только через два дня и как раз отмокал в ванной после бурной рабочей ночи, но чулки и платье Лили по-прежнему лежали на кровати, он просто не успел их спрятать. Он помнил, как жутко и быстро забилось сердце, разгоняя по венам адреналин: «Это конец, дед выкинет меня вон и лишит наследства», думал Леви, лёжа в клубах пены, слыша, как поворачивается ключ в замке, а потом знакомые шаги по номеру и дедово гневное: «Совсем ополоумел, сученыш?». Но вместо ужаса Леви отчего-то ощущал мрачное облегчение, словно не он, а обстоятельства разрубили этот Гордиев узел. Ирония была в том, что дед так и не понял, что это было на самом деле, ему и в голову не могло прийти, насколько низко готов был пасть его собственный внук. Старший Аккерман решил, что Леви просто привёл в номер проститутку. Разумеется, за завтраком был серьезный разговор: дед был сердит, но уже успел остыть и, после традиционной взбучки, сетовал на развращенность молодежи, на неумение обуздать свои скотские порывы и в конце выдал, что, в наказание станет контролировать все его расходы, чтобы он и думать не смел тратить деньги на дорогих блядей. Леви испытал странное чувство: облегчения с примесью разочарования, для него это означало лишь одно — Лили нужно будет пересмотреть свой прайс. Было ли у Леви будущее? Разумеется — самое блестящее: Гарвардский факультет экономики и договорной брак с наследницей империи Рейсс, которой на момент сватовства едва ли стукнуло пятнадцать. Хотел ли он такого будущего? Определенно, нет. Иногда, в самые тяжелые минуты он думал, что готов, как мать — броситься в бега без копейки в кармане, быть проклятым и забыть о наследстве. И все же… Леви понимал, что это путь вникуда и потому откладывал деньги, разрабатывал план и терпеливо ждал своего совершеннолетия. История матери, все же, была для него примером. Старик достанет его, достанет и уничтожит, как уничтожил ее. Мысль о многомиллионном наследстве подтачивала его, множество раз он представлял себе какой бы смог жить жизнью, если бы не вечный контроль со стороны деда. Но свобода была дороже любых денег. Да, старший Аккерман обеспечил его лучшим образованием, изысканными манерами, умением держаться в обществе, привил вкус, но, взамен, он забрал у него право выбора, независимость и даже память о матери. Единственной ниточкой, связывавшей их, был этот портрет, в большой гостиной над камином: красивая женщина в темно-синем бархатном платье, что, по словам деда, была так похожа на его мать. — Господин Аккерман? — раздается над ухом звонкий девчачий голос, должно быть одна из новых горничных, — Ваш чай. Леви выныривает из мрачных воспоминаний, прочищает горло и спрашивает: — Моя спальня уже готова? — Конечно. Мы ждали вас ещё вчера. — Хорошо. Наберите мне горячую ванну, и можете быть свободны. Девчушка только кивает и поспешно ретируется по лестнице — похоже, что она его боится. Леви бесит эта мысль, ему едва пошел третий десяток, а он уже превращается в копию человека, которого всю жизнь ненавидел. Уволить всех слуг, снести этот дом, сравнять тут все с землей и продать, чтобы не было никого и ничего, что напоминало бы ему о прошлом. «Чертова Джорджия, чертова жара» — проклинает все Леви, забираясь в ванну. Сначала он думал, что самое страшное позади: похороны, журналисты, траурные фуршеты… но на самом деле, все это было лишь начало: завтра приедет нотариус огласить завещание, и Леви весь как натянутая струна: со старика станется завещать все какому-нибудь совету конфедератов и оставить его с голой жопой. Леви так чертовски хочется наплевать на приличия, выйти на веранду после ванны в чем мать родила, скурить терпкую самокрутку, залив ее горечь бурбоном столетней выдержки. Он улыбается, представляя себе лицо чопорного Дариуса при виде этой картины. Нет, сейчас нельзя позволять себе никаких провокаций, иначе найдутся добрые люди, готовые упечь его в дурку еще до того, как он вступит в права наследования. Он слишком долго играл свою роль, чтобы испортить все одной дурацкой выходкой. Постель окутывает Леви знакомым с детства душистым ароматом лаванды. Он лежит, глядя на ползущие по потолку серые тени деревьев — и вспоминает, как страшно боялся их в детстве, боялся темноты, но никто и никогда не приходил на его плач и крики о помощи. Дед строго-настрого запретил гувернанткам даже приближаться к его комнате после отбоя. Жгучий ком встает в горле, и Леви сворачивается, подтягивая колени к груди, тихо повторяя себе, как молитву: «Скоро все закончится, скоро ты уедешь отсюда навсегда, просто дождись завтра». Первые солнечные лучи прогревают комнату до невыносимой духоты. Леви просыпается с той же мыслью: «Черт бы побрал эту сраную Джорджию с ее палящим зноем и хлопковыми полями». Он спускается к завтраку в самом мрачном расположении духа — сегодня все должно решиться. Стол сервирован на одного напротив его привычного места — справа от главы семейства, обычно восседавшего в центре стола. Секундное замешательство мелькает на лице Леви, а в голове бьется только одна мысль: «Даже эти плебеи проверяют меня на прочность». Он проходит в столовую и демонстративно садится на место своего деда, выразительно глядя на Закклая, застывшего в дверях: — Дариус, не мог бы ты принести мне утренние газеты? — Разумеется, мастер Леви, — детское прозвище неприятно режет слух. Вчерашняя молоденькая горничная устраивает торопливую рокировку на столе, придвигая к Леви свежие тосты и яйцо всмятку. Он аккуратно поддевает скорлупку вместе с кромкой белка и его передергивает от отвращения: яйцо недоварено, белок склизкий и жидкий, именно такой, как любил его дед, и тосты — слишком сухие, обжаренные до хруста — все здесь подчинено вкусам старика. Аппетит пропадает мгновенно. Леви отодвигает от себя тарелку, разворачивая свежую газету, любезно поданную его дворецким. Со дня похорон прошло уже больше недели, но фамилия Аккерман все еще мелькает на первых полосах, таблоиды смакуют подробности помпезной церемонии прощания и гадают, кто все-таки встанет у руля многомиллионной империи. — Во сколько прибудет нотариус? — спрашивает Леви, отпивая крепкий дарджилинг. — К одиннадцати, сэр. — Прекрасно. Я буду в саду. Южное солнце беспощадно: еще только раннее утро, но в воздухе уже висит влажное марево от прогретой земли. Леви вдыхает знакомый с детства запах и чувствует легкий укол ностальгии. Он бредет в сторону пруда, к раскидистому дубу на холме, оттуда имение, как на ладони, и кажется совсем игрушечным. Семь поколений его семьи родились и выросли в этом доме, вот только он всегда чувствовал себя тут лишним, кукушонком подброшенным в чужое гнездо. Время течёт чудовищно медленно, и Леви изо всех сил пытается успокоить срывающийся пульс: сегодня должна решиться его судьба, и да, он ждет от старика подставы. Леви возвращается без десяти одиннадцать, атмосфера в доме гнетущая: горничные жмутся по стенам, и даже Дариус выглядит взволнованным, хоть и держит себя в руках. «Интересно, — думает Леви, — Эти ребята действительно на что-то рассчитывают? Ждут, что их имена тоже прозвучат в завещании?» — Господин Магат уже здесь. Он ожидает вас в кабинете, — почтительно говорит Закклай, а сам косит своим хитрющим глазом. В кабинете… Леви чувствует, как кровь приливает к щекам, а по спине бежит знакомый с детства неприятный озноб. Почему, почему, почему именно там? Это последнее место в имении, куда бы он решился зайти, потому что ненавидел его всей душой. Но нельзя, нельзя показывать им своих чувств, поэтому он только кивает в ответ и поднимается по старой скрипучей лестнице. Тяжелая латунная ручка двери в виде львиной головы холодит ладонь так отвратительно знакомо, что Леви на мгновение замирает, и прошлое накрывает его с головой. — Ты знаешь, что заслужил это, — слышит он голос деда и, будто со стороны, свой собственный, тоненький, детский: — Да, сэр. Скрипят давно не смазанные петли, Леви открывает дверь и замирает на пороге, не в силах заставить себя сделать шаг: здесь все по-прежнему, тяжелый дубовый секретер в самом центре, шкафы с книгами, картины в золоченых рамах и… чертова софа обитая красным сукном. Он снова чувствует себя маленьким мальчиком в ожидании традиционной дедовой взбучки, почти что ставшей для него рутиной. Но привыкнуть к этому было невозможно. Вот и сейчас Леви стоит, судорожно оглядывая кабинет, в поисках знакомого тубуса с вымоченными в нем гибкими ивовыми розгами, а задницу уже саднит в предвкушении этих жутких ощущений. Сколько раз он валялся на этой софе со спущенными до колен штанами, заливаясь слезами и умоляя простить его, даже когда не понимал, за что собственно, просит прощения? Самым отвратительным в этом всем был даже не страх наказания, не боль, а ужас перед дедом, чувство собственной слабости, понимание, что этот человек может делать с ним все. Даже это. И чем старше становился Леви, тем унизительнее, мучительнее для него были визиты в дедов кабинет. Иногда дед запарывал его до того, что неделю он мог спать только на животе, а потом этот невыносимый зуд от заживающих рассечек, когда он неловко ерзал за обедом, и каждый в этом доме знал причину. — Я делаю это для твоего же блага. Что нужно сказать? Но вместо «благодарю за науку», которое так хотел услышать старый садист, Леви мысленно посылает его к черту, и все-таки проходит в кабинет. В кресле спиной ко входу сидит Магат — душеприказчик, и Леви понимает, что должен сесть напротив. В кресло деда. В первое мгновение эта мысль кажется ему абсолютно безумной, но он напоминает себе, что должен вести себя здесь как хозяин. — Доброе утро, Господин Магат, — отвешивает он легкий полупоклон, — Как дорога? Хотите чего-нибудь выпить? Виски? Холодный чай? — Спасибо, ничего не нужно. Я скорее хочу озвучить волю вашего покойного деда и вернуться в город. — Как скажете, сэр. Магат вытаскивает из своего портфеля пухлую папку и, прочистив горло, начинает: — Вы являетесь ближайшим родственником покойного и прямым наследником всех его активов, а их, как вы знаете, немало. Капитал в четырех инвестиционных фондах, государственные паи, акции компании «Аккерман и партнеры», мануфактура и, наконец, это имение и восемьсот акров земли тут, в Джорджии. — Я правильно понимаю, что он действительно оставил мне все? — слегка удивленно спрашивает Леви, не веря своим ушам. — Да, разумеется, но в право собственности вы сможете вступить только после женитьбы на леди Рейсс. Сейчас вы сможете получить доступ к небольшому банковскому счету — тридцать тысяч долларов на ваши текущие расходы. Леви едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Тридцать тысяч! Да он успел скопить в пять раз больше, подрабатывая шлюхой и завышая отельные чеки дедули. Старый хрен смог достать его даже после смерти, продолжая диктовать свою волю. — А если леди Рейсс откажет мне? — Это совершенно невозможно. Насколько мне известно, ваша помолвка состоялась много лет назад, и все давно ждут вашей свадьбы. — Но, все равно, вдруг что-то случится? Что-то непредвиденное? — Условие для вашего вступления в право наследования — женитьба. Ваш дедушка желал вам только лучшего и хотел, чтобы вы не были одиноки после его смерти. — Господин Магат, если вы планируете и дальше оказывать свои услуги семье Аккерман, то больше никогда не смейте делать предположение о мотивах моего деда. — Да-да, разумеется, — говорит нотариус, собирая со стола бумаги, — Но я действительно ничего не могу поделать. Такова была воля покойного. — Если я не женюсь, кому достанутся деньги? — Сожалею, но это адвокатская тайна, я не могу вам ее раскрыть. — Я понял. Похоже, мне просто не оставили выбора, очень в духе моего деда. Вы сможете подготовить мне брачный контракт? Я завтра же поеду договариваться о дате свадьбы с господином Рейссом. — Контракт готов, ваш дедушка обо всем позаботился. Планировалось, что дату торжества определят после того, как леди Рейсс закончит колледж, но я понимаю, что обстоятельства изменились. Уверен, ее семья с радостью пойдет вам навстречу. И я сожалею, что ваш дедушка не… — Оставьте при себе свои сожаления, — грубо перебивает его Леви, — Мы закончили? — Это просто сожаления, не воспринимайте все так остро, — поджимает губы старик, — И да, мы закончили. После того, как утрясете свои дела с Рейссами, позвоните мне, и мы закроем вопрос с вашим наследством. Магат встает, слегка кивает головой в знак прощания и уже на пороге оборачивается и смотрит на Леви каким-то отеческим, сочувствующим взглядом, но это только бесит. Леви все бесит в этот момент, бушующая злоба обжигает нутро, и знакомое чувство бессилия, тупой покорности дедовой воле пронизывает каждую клеточку тела. Солнце подбирается к зениту, и зной становится совсем невыносим. В последний раз он окидывает комнату взглядом: единственное чего хочется сейчас, сбежать отсюда к чертовой матери. Вниз он спускается с небольшой сумкой, которую не успел разобрать со вчерашнего дня. — Дариус, позвоните в город, забронируйте номер в Хаятт и попросите Дота приготовить машину. — Мы ожидаем гостей? — спрашивает Закклай. — Нет. Я уезжаю. — Но, мастер Леви, вы же только… — Никогда больше не называйте меня так. Для вас я Господин Аккерман. — Как прикажете. Дариус, хоть и выглядит уязвленным, но держит себя в руках, не дает эмоциям одержать верх и преисполненный достоинства покидает гостиную, спеша выполнить указания нового господина. Леви смотрит ему вслед, размышляя о том, как избавится от него, когда вступит в право владения поместьем. Дариус — прекрасный управляющий и знает тут все как свои пять пальцев, за все эти годы он не раз с успехом решал возникающие проблемы, но, все-таки, это был человек его деда, всю свою жизнь прослуживший ему верой и правдой. И для него новый хозяин всегда будет мальчишкой — мастером Леви, которого он никогда не будет воспринимать всерьез. Закклай давным-давно застрял в прошлом, во всех этих заскорузлых консервативных традициях Аккерманов, точно тот дуб на холме — глубоко пустил корни и уже не сдвинется с места. Здесь нужен новый человек — цепкий, хваткий и предприимчивый, а главное, преданный Леви. Головная боль сдавливает виски. Слишком много вопросов, слишком много проблем. «Завтра, я подумаю об этом завтра» — твердит себе Леви, покидая поместье.