Обладать и принадлежать

— Мы познакомились в университете в начале шестидесятых. Ах, если бы ты знал, что это было за время! Сексуальная революция, свобода и… постоянный страх, вечно надвигающейся на нас войны. Наши мальчишки каждый день погибали во Вьетнаме, русские оккупировали Кубу, а мы… мы были молоды, беспечны и жили одним днем. Я всегда знал, кто я такой, еще с тех пор, как в восьмилетнем возрасте, на пляже, засматривался не на девичьи прелести, а на мускулистые спины волейболистов. А твой дед… ох. Он был настоящим красавчиком: высокий, широкоплечий, с тонкими чертами лица и такой сексуальной небрежной щетиной, словно ему вечно было не до того. У него отбоя от девок не было. Наши семьи были конкурентами на рынке, и весь университет шушукался, когда же и тут начнется противостояние Аккермана и Рейсса, но мы удивили всех, став лучшими друзьями. Ребята вокруг ходили на какие-то акции протестов, рисовали пацифистские плакаты и верили, что могут этим что-то изменить, мы же были совершенно из другого теста и держались от всего этого подальше. Кенни был вхож во все студенческие клубы, но никого не поддерживал открыто, только заваливался на эти сборища, чтобы выкурить косяк да с кем-нибудь поебаться. Меня он тоже брал на вечеринки, и вот однажды, изрядно набухавшись и обкурившись вдрабадан, я не выдержал и признался ему в своих чувствах. Я думал, он мне врежет, пошлет к чертовой матери — все, что угодно, кроме того, что он затащит меня в кладовку, где мы будем целоваться и трахаться всю ночь. Понимаешь, твой дед был совсем не таким, не таким, как я. Я был уверен, после этой истории он начнет избегать меня, попросит обо всем забыть, но он сам подошел ко мне на следующий день, оттащил в сторону и сказал, что ни о чем не жалеет, но другим знать об этом не стоит. Это было гораздо больше, чем то, на что я мог рассчитывать. Так началась наша история, которая продолжалась до самой смерти твоего деда. Остальное ты знаешь из этих писем. — А моя бабушка? — А что твоя бабушка? Хорошая девушка из хорошей семьи, которая могла оправдать ожидания Аккерманов. Кенни просто делал то, что должен, то что от него ожидали. Он не любил ее никогда, старался избегать ее общества, и даже когда родилась твоя мать, их отношения не потеплели ни на йоту. Я видел, как мучаются они оба, и вот тогда решил окончательно, что никогда не вступлю в брак, потому что мне не хотелось чтобы кто-то страдал так, как страдала Анна. Мне иногда кажется, что умерла она вовсе не от рака, а от тоски, запертая мужем в этом огромном доме под Атлантой. — Ева Рейсс тоже умерла от тоски? Или вы избавились от нее, когда она узнала ваш маленький секрет? — О, нет… Господи. — Тогда, что на самом деле с ней произошло? — Ох, Ева, бедная глупенькая Ева. Она догадалась о том, что я и Кенни были не просто лучшими друзьями. Видела, как мы вдвоем спускались с прогулочной яхты, а после проследила за нами, застав врасплох в очень двусмысленной ситуации. Она не нашла ничего умнее, чем шантажировать меня. Ее брак с Родом трещал по швам: он изменял ей, много пил, а под кокаином становился совершенно неуправляемым. Она хотела развестись, но понимала, что останется ни с чем. Род забрал бы детей, чтобы не платить алименты, а та их очень любила. Она пришла ко мне за помощью, но не попросила ее, а потребовала. Ева сказала, что если я не помогу ей с разводом, то она расскажет все прессе. Для меня это означало лишь одно: я лишусь места в компании и поставлю Кенни под удар. Я честно рассказал все твоему дедушке, и вместе мы решили, что согласимся на условия Евы, поможем ей развестись с Родом, и тогда она оставит нас в покое. Клянусь, мы не замышляли ничего дурного. Не знаю, что произошло между Евой и Родом в тот вечер, скорее всего у нее сдали нервы, а он был просто обдолбан. Брат позвонил мне в истерике повторяя только «она не дышит, она больше не дышит», когда я приехал он просто сидел, забившись в угол, и глушил из горла виски. А Ева… Ева лежала на полу с открытыми стеклянными глазами. Я тоже запаниковал, но первым, к кому я обратился, был твой дед. Он приказал мне увезти оттуда Рода и ничего не трогать, после приезжали какие-то люди, и только потом, полиция. Роду выдвинули обвинения в непредумышленном убийстве, но, по совету Кенни, он все отрицал, говорил, что в тот вечер вернулся пьяным и поздно, и уже нашел Еву в таком состоянии. У полиции появилась версия, что в дом кто-то проник, нашли следы взлома со стороны черного входа и отпечатки пальцев, которые не принадлежали никому из семьи. В итоге с Рода сняли все обвинения, дело закрыли, а мы с твоим дедом снова оказались в безопасности. Но мы ничего не делали. — Кроме того, что помогли убийце избежать наказания. — До самой смерти Род так и не рассказал мне, что произошло на самом деле. Но я знаю, что он избивал Еву, поэтому думаю все просто зашло слишком далеко. И да, ты прав — мы покрывали преступника. — А мой дед? Мой дед хоть раз поднял на вас руку? — О чем ты говоришь! Он бы никогда этого не сделал, у нас были конфликты, ссоры, даже сцены ревности, но рукоприкладства — никогда. — Как забавно, — с горечью отзывается Леви. — Значит вас он действительно любил, раз никогда не демонстрировал свою садисткую натуру. Меня он запарывал до кровавых рассечек. — Поверить не могу… Я всегда считал твоего дедушку пусть и суровым, но справедливым человеком. В его оправдание могу сказать только то, что уверен, он это делал из лучших побуждений. Всю твою жизнь Кенни старался дать тебе самое лучшее — образование, старт для жизни. Он видел в тебе преемника. — А я думаю, что все это время он мстил мне за то, что я не Рейсс. — Это не так. — Разве? А как же идея об общем наследнике? — До сих пор не могу простить себя за то, что не нашел нужных слов, чтобы отговорить твоего деда от той затеи. Чудовищная ошибка, о которой, я уверен, он сожалел всю жизнь. — Меньше всего это напоминало сожаления. — Мы сильно поругались с ним тогда. Не разговаривали несколько лет. Гибель моего брата примирила нас, но ничего уже не могло быть как прежде. Мы никогда не обсуждали того, что случилось с твоей матерью, Кенни просто не позволял мне. — И, все же, вы решили выдать Хисторию за меня. Не кажется ли вам, что это лицемерие? — После смерти Рода и моих племянников у меня не осталось наследников, никого, кому я мог бы передать компанию. Ваша женитьба была логичным шагом для обеих семей. Хистория юна, и я хотел чтобы был кто-то, кто ней позаботится. А твой дед… он видел в этом старую мечту о нашем общем наследнике. — Вы знали, что мы оба не желали этого брака, и все равно настояли. — Я не видел иного выхода. — Вы не боялись, что история моей матери повторится? — Если честно, я об этом не думал. Я заботился о будущем компании, которой посвятил всю свою жизнь. Я верил в то, что ты сможешь заменить меня, нас обоих. Мне нужен был преемник. Я был растерян и обескуражен твоим решением отойти от дел. Но то, что я услышал сегодня… теперь я знаю, что все наши надежды и чаяния были не напрасны. — Мы думаем о детях, — внезапно говорит Леви, и тут же уточняет: — Нашем общем ребенке. Том самом, в котором смешается кровь Рейссов и Аккерманов. — Прекрасная новость, — оживляется Ури. — И славный тост! — Мы ни дня не прожили вместе как муж и жена. Я ни разу к ней не притронулся. — Но… как? Со стороны ваш брак — идеальный. — Как брак моего деда? — с усмешкой спрашивает Леви. — Ты… — начинает Ури свою догадку. — Мы оба. Это момент откровения, когда притворяться дальше нет никакого смысла и все карты выложены на стол. — Хистория оказалась умной и покладистой девушкой. Я не жалею о нашем браке. Здесь каждый получил, что хотел: она — жизнь с любимым человеком, я — наследство, а вы — слияние двух крупнейших компаний в стране. Вин-вин. — С этим сложно поспорить. Вы оказались куда дальновиднее и мудрее нас. Я думаю, твой дед гордился бы тобой. — Он бы меня прикончил, узнай правду, — усмехается Леви. — Но я рад, что нашел эти письма, они помогли мне окончательно примириться с собой. Я, наконец-то, знаю, чего хочу. У людей вроде нас есть деньги и возможности что-то поменять, и я действительно хочу это сделать. — Конечно, Тайбер прав: твой проект — утопия, но я обещаю тщательно изучить его перспективы и, если есть хоть малейший шанс на успех, я готов рискнуть и убедить совет директоров сменить курс компании. — Спасибо, — говорит Леви, поднимаясь с дивана, шарит на полке и протягивает Ури глянцевый каталог. — Я продал поместье, а всю мебель и предметы декора собираюсь выставить на ближайшем аукционе в Пенсильвании. Взгляните, возможно что-то вы захотите оставить себе. Просто пометьте галочками нужные вам вещи, и я попрошу агентов прислать их в ваш дом на Лонг-Айленде. Ури лишь благодарно кивает, осторожно перелистывая каталог. Вот так, на белоснежных страницах, привычные вещи выглядят совсем иначе — и, все же, вызывают ностальгию. Он прикрывает глаза и глубоко вздыхает. — Прости нас, мой мальчик, за наш эгоизм, за глупость и слепоту. — Все в прошлом, я больше не хочу оглядываться назад. — Я думаю, мне пора, — тихо отзывается Ури, бросая взгляд на коробку с письмами. — Могу я?.. — Разумеется, они ваши. Леви провожает Рейсса до авто, а после долго сидит на крыльце своего дома, представляя себе, как Эрвин сейчас возвращается из полей, кнутом подгоняя скотину, как готовит ужин и сидит на веранде с Эдвардом, перекидываясь новостями за день. Они не стали обмениваться адресами и обещаниями писать друг другу. Леви не хотелось бередить душу бессмысленными телефонными разговорами и притворяться будто то, что есть — отношения. Он думает о том, что после сессии совета директоров он непременно полетит в Атланту, найдет способ сойтись с Эдвардом и снова будет завтракать на веранде в тени фруктовых деревьев… Работа отнимает все время. Целыми днями Леви работает над своим проектом, доводя его до совершенства. Результат — договор с небольшой лесопилкой из Висконсина и крошечная стройка на новых условиях в пригороде Чикаго. Это уже победа. Где-то между делами он успевает пройти обследования, сдать анализы и убедиться в том, что он имеет все шансы стать отцом. Единственное, на что хватает времени кроме работы — редкие ужины с Имир и Хисторией, которые сами приезжают к нему в гости. Они обсуждают будущее и ребенка как свершившийся факт и в конце концов, сомнений ни у кого не остается. Они все-таки решаются на этот шаг. Ноябрь приносит промозглые серые вьюги, и Леви все чаще думает о том, что скучает по южному солнцу, и уже почти планирует, как нагрянет к Эрвину на Рождество, устроив сюрприз. Он сидит, разбирая бумаги и текущие дела, когда на глаза попадаются документы с проектом Йегера, о котором он практически забыл. Даты свежие, строительство станции идет полным ходом. Леви разворачивает план и какое-то время смотрит в него, не понимая, что же в нем не так. А когда до него доходит, никак не может взять в толк, отчего инженеры допустили столь грубую ошибку: на чертежах не отмечена ферма Смитов. Станция тянется от самого леса до границы владений Браусов. Он изучает прогнозы по прибыли, и они тоже не бьются с тем, что обговаривали они с Зиком — цифры завышены. Пытаясь разобраться, в чем же дело, он набирает Йегеру, но телефон вне зоны действия сети, и тогда он звонит Магату. — Добрый вечер, это Леви Аккерман, я по поводу проекта с Йегером. — Что-то не так? Мы подписали все бумаги еще месяц назад, насколько я знаю строительство сейчас в самом разгаре. — Все верно, но я вижу, что цифры не сходятся. В межевании на восемьдесят акров больше, чем должно быть. Почему в план включили ферму Смитов? — В каком смысле? Три недели назад мы получили договор уступки прав на землю, на ваше имя, с условием компенсации кредита в "Bank of America". Господин Йегер внес необходимую сумму и, пользуясь доверенностью, присоединил участок к проекту, подняв вашу долю до тридцати процентов. — Что-о-о-о?!?!?! — задыхается Леви. — Что за чертовщину вы несете? — Я направлял вам письма, и господин Йегер заверил меня в том, что вы в курсе и одобряете сделку. Мы не видели для вас никаких рисков, напротив, эта земля не стоила и четверти того пакета акций, которую передал вам ваш партнер. Что-то не так? — Все. Абсолютно все не так! Черт бы вас побрал! — Но сэр, мы действовали в ваших интересах… Но Леви уже нажимает отбой и в припадке ярости швыряет телефон в стену. — Блять! Блять! Блять! — беснуется он, не понимая, что ему делать. Три недели назад он по уши был в делах своего проекта, естественно он даже внимания не обращал на письма Магата, будучи уверенным в том, что там только выписки с его счетов и анализ активов. Дела по проекту Йегера он считал давным давно закрытыми, подписав все бумаги еще в первую неделю в Нью-Йорке. И Зик, чертов Зик… он же ясно сказал ему оставить в покое семью Смитов. Что он там говорил по поводу лжи, которая рано или поздно выплывет наружу? Немного успокоившись, он набирает Зика. Прошло только три недели, еще не поздно отмотать назад, вернуть Эрвину его землю. Леви не понимает, почему ему никто не позвонил, почему Эрвин не попросил о помощи, раз все было так плохо. Но Зик не отвечает, и каждый раз вызов обрывается бездушным «В данный момент абонент не может ответить на ваш звонок, оставьте сообщение после звукового сигнала». — Перезвони мне немедленно, сукин ты сын! — оставляет свое послание Леви, а сам параллельно уже покупает билет на ближайший рейс до Атланты. Ему просто необходимо увидеться с Эрвином, понять, что произошло. Всю дорогу до аэропорта Леви пытается дозвониться до Эрвина или Зика, но телефон одного — отключен, а у другого все время переадресация на автоответчик. Параллельно он разгребает документы, присланные Магатом, восстанавливая хронологию событий: буквально через несколько недель после его отъезда Эрвин отправил его адвокату отказ от прав на землю и Зик сразу же взял документы в оборот, в течение недели переоформил участок на его имя и присоединил к своему проекту. Юридически все было чисто, для него, как для инвестора, рисков не было никаких, Магат был прав. Но что же все-таки произошло? Изменяя своим старым привычкам, Леви бронирует номер в маленькой бутиковой гостинице, но из аэропорта отправляется не туда, а на ферму Смитов. Тревожное чувство нарастает в груди, когда он проезжает по знакомым местам. Леви знает, что вряд ли найдет там Эрвина, но в сердце все же тлеет робкая надежда. Еще издалека становится понятно: катастрофа уже произошла — белую оградку вдоль территории фермы почти разобрали, вместо гаража, в котором так любил работать Эрвин, только груда камней и покореженные металлические листы. Единственное, что пока уцелело — дом, но он выглядит совершенно пустым и безжизненным. Леви выходит из такси, но не отпускает водителя, видит копошащихся на участке рабочих и направляется к ним: — Добрый день, подскажите, как я могу найти хозяина этой фермы? — Вон там на табличке телефон есть, — кивает головой коренастый мужичок с цигаркой в зубах. В землю и вправду вбит щит «Строительство ведет компания «Рейсс&Аккерман»» и номера телефонов его собственной фирмы. — Простите, я имел ввиду, где люди, которые жили тут прежде, чем вы начали работы. — Да шут его знает, — пожимает плечами рабочий, — Уехали, небось, куда-нибудь. Леви понимает бессмысленность этого разговора, и, понурив голову, возвращается в машину. — В город? — спрашивает водитель, заводя мотор, и Леви уже думает сказать «да», но внезапно в голову приходит идея: Браус. Его участок граничил с Тэрой на севере и с полями Смитов на западе, он точно должен знать, что тут произошло. В голове сотни, тысячи вопросов: у Эрвина было огромное хозяйство, скот и немощный старик в придачу. Нет, он не мог так легко сняться с места. Леви надеется только на то, что Артур Браус сможет пролить свет на события, которые случились тут после его отъезда. Дом, больше напоминающий охотничью избушку, утоплен глубоко в лесную чащу, что на краю участка. Почти вплотную к нему — левада, где совсем юная девчонка рысит на пегой лошадке. — Привет, — окликает ее Леви, вплотную подходя к ограде. — Я ищу Артура Брауса. Могу я с ним поговорить? Девчонка ловко спрыгивает с коня и подходит ближе: — Папа в сарае, тушу разделывает. Сейчас я его позову, вы пока на веранде присаживайтесь. Я быстро. Леви возвращается к дому, устраиваясь на скамейке, сбитой из старых поленьев и дивится тому, насколько по-разному устроен быт его соседей. Его поместье было настоящей старинной усадьбой, дом Смитов был хоть и гораздо скромнее, но уютнее, где каждая вещь была сделана с любовью, здесь же все выдавало грубоватую натуру хозяев, весьма неприхотливых в быту: все было максимально функционально, но лишено даже намека на эстетику. Артура Брауса Леви замечает издалека — высокий и крепкий мужик, с небольшой бородкой, в кожаном фартуке, забрызганном кровью, шел широкими шагами, о чем-то переговариваясь с дочерью и оглашая двор басовитым смехом. Но стоило ему подойти ближе и взглянуть на Леви, как он изменился в лице, враз став суровым и источающим угрозу: — Господин Аккерман, собственной персоной. Не думал, что тебе хватит совести явиться сюда после той грязной авантюры, что ты провернул. А, впрочем, о чем я говорю? Какая совесть? У вашей семейки отродясь ее не было. Я думал, пошлешь ко мне за конем, сам не посмеешь приехать. — За конем? — Черный мерин. Строптивый как черт, но сильный и горячий. Люблю таких. Смит попросил за ним приглядеть, сказал ты явишься. — О господи, — шепчет Леви. — Фауст… Вот же! Нет, я приехал не за ним. Могу я поговорить с Эрвином? Он тут? — Ты издеваешься? — Клянусь, я ничего не знаю! Мой партнер по бизнесу подставил меня, нарушил все договоренности. Я никогда не поступил бы так ни с Эдвардом, ни с Эрвином. Артур смотрит на него с сомнением, пристально, прямо в глаза, словно проверяет на прочность. Не человек, а детектор лжи. — Неужели не врешь? — Пожалуйста, мне нужны объяснения. Я здесь, чтобы все исправить. — Есть вещи, которые уже не исправить. Старика Эдварда с того света уже не вернешь. — Что? — восклицает Леви и зажимает себе рот ладонью, вспоминая ласковое «цветочек». Хозяин удивлен такой реакцией, его лицо едва заметно смягчается, и он добавляет: — Либо ты хороший актер, либо и впрямь ничего не знаешь. Ну, слушай. Урожай у Смита в этом году был добрым, даже у меня такого не было, но парень так на полях убивался, что ни у кого сомнений не было — заслужил. Эдвард часто приходил в паб деревенский по стаканчику пропустить, он хоть и не жаловался никогда, но все знали, что ферма их себя не окупает, и Эрвин вечно к осени в долгах. Тут же теплилась надежда, что в следующем году денег им хватит на первые посевные. А потом случилось это… Мы, деревенские, рано ложимся — привыкли от рассвета до заката ишачить. Просыпаюсь я оттого, что светло, рассветное зарево такое на горизонте, гляжу на часы — половина второго ночи. Я сразу смекнул — пожар. Лопату в машину закинул, Сашке ору — звони в 911, а сам уже за руль прыгаю. Пылало так, что пиздец, ночь в день превратилась. Приезжаю, там Эрвин один мечется, пытается поля окопать, чтоб ко мне огонь не перекинулся. Потом его мальчишки подтянулись, кого он обычно на работы нанимает. В итоге только через три дня все удалось потушить, когда нам вертолеты дали. Но, как ты понимаешь, к тому моменту у Эрвина выгорело все. Ни черта не осталось, только уголь и пепел. — А как же страховка? — спрашивает Леви, чувствуя в горле жгучий ком. — Страховка? С нее весь пиздец и начался. Что б ты знал — Эрвина тут любят, он хороший парень, всегда на помощь приходил. Мужики все окрест поднялись на добро его отплатить. Деньжат им немножко собрали, с документами помогли, выплыть можно было. Кредит бы страховая на себя взяла, мы б не дали Смитам с голоду зимой помереть. А там весна, посевная, ну еще одна ссуда, подумаешь. Вот только когда страховые агенты приехали, начали повсюду шнырять, сказали, что, мол, все это подозрительно, и надо провести расследование. По итогу получает Эрвин заключение: так и так, в месте возгорания обнаружены следы керосина, никакой это не несчастный случай, в страховке отказать. Эдвард с этой новостью не справился, инсульт его разбил, и бедный Эрвин целую неделю мотался между фермой и больницей, где старику становилось все хуже. Мы хотели подать на апелляцию, и Эрвин хотел, до последнего не сдавался, хоть страховая и грозилась завести на него дело и обвинить в мошенничестве. Но сломило его не это. Леви сидит в шоке от этого рассказа, пытаясь переварить то, что он только что услышал. Сердце разрывается от боли, стоит хоть на минуту представить, что пришлось пережить Эрвину. Почему? Почему он не позвонил? Не попросил помощи? Один звонок — и Леви бы примчался немедленно, первым же рейсом до Атланты. Он чувствует, что это не все, что ему только предстоит услышать самое страшное, и весь превращается в слух, наклоняясь ближе к Артуру, когда тот продолжает: — Как вчера тот день помню, погода была мерзкая, туманы эти и мелкий моросящий дождь. Мы сидели в пабе, когда Эрвин приехал. Он с нами не выпивал почти никогда, Эдварда привозил-увозил, а сам не любил сидеть языком чесать. Мужики все сами поняли — дела у парня плохи. Сел он за стойку белый как мел, глаза пустые, заказал себе виски, и единственное, что сказал: «Дедули не стало». Конечно, мы поддержали его, как могли, и он вроде даже в себя начал приходить, после третьего-то бокала виски. А потом появился этот… Пацан совсем, весь такой модненький, напомаженный, на рок-музыканта похож, сразу видно — городской до мозга костей. Нырк — и к Эрвину, пойдем, мол, выйдем поговорить. Смит его, по-моему, узнал, посмотрел как-то странно, но все ж пошел за ним. А потом слышим какой-то грохот, подумали, может, драка? Вылетаем Эрвину на подмогу, а он там один — веранду крушит. Никогда его таким не видел. Костяшки все в мясо сбил о кирпич, ободрался о гвозди, глаза бешеные. Мы его насилу скрутили, он же здоровый, крепкий парень. Рычал как зверь раненый, и все орал: «Не мог он, не мог!». Мне страшно было его одного таким оставлять, ну я и притащил его сюда. Два дня он в горячке провалялся, бредил. Сашка моя за ним ходила. Из того что он бормотал, я понял, что ты, сукин сын, к этому причастен, но напрямую Эрвин мне так ничего не рассказал. Вот только, когда он в себя пришел, от того славного паренька, что я знал, только блеклая тень осталась. Что-то в нем поломалось. Жуткий пазл складывается в голове: это был Эрен, разумеется, в рассказе Брауса Леви узнал городского выскочку, что завалился в бар поговорить с Эрвином, и оставалось только догадываться о том, что наплел ему этот ублюдок. Ледяной ужас прокатывается по телу, и севшим голосом Леви спрашивает: — Где Эрвин? Я должен с ним поговорить, объясниться, сказать, что я не имею к этому отношения. — Он уехал. Схоронил деда, отдал права на ферму и исчез. Я предлагал ему остаться у меня, отстроить дом, помогать по хозяйству, тем более, остатки своего скота он пригнал мне. Эрвин — рукастый, работящий парень, мне бы такой тут точно не помешал. Но он был непреклонен: сказал, что здесь слишком много воспоминаний, которые вечно будут бередить душу. — Куда он поехал? — Он говорил, что-то про Аляску. Mол, там можно получить кусок земли по государственным дотациям. Хотя я не представляю, каково будет там южанину вроде нашего Эрвина. — А адрес? Телефон? Хоть что-то. — Нет. Эрвин сказал, что не хочет брать ничего из этой жизни. Даже имя. Пусть последний Смит останется на этой земле. — О Боже… — выдыхает Леви, понимая, что теперь найти Эрвина станет во сто крат сложнее: он не вел социальных сетей, не светился, а теперь, когда он взял новую фамилию, это будет практически невозможно. Леви думает о том, что история его матери повторяется, внезапно понимает, что чувствовал его дед, когда Кушель исчезла. Леви готов поставить на уши всю полицию страны, привлечь все свои свои связи, лишь бы отыскать Эрвина. Но где-то глубоко внутри он понимает, что никогда не сможет его вернуть, что случившееся навсегда провело черту между ними. У Леви все равно было чувство, что это произошло по его вине: если бы не этот проект с Зиком, не его связь с Эреном, все было бы по-другому. В голове звучал голос его бывшего любовника, злобно бросившего «ты еще об этом пожалеешь», и Леви жалел, жалел, как никогда, проклиная ту ночь в Атланте, когда он позволил мальчишке провести с ним ночь. — Эрвин попросил позаботиться о твоем мерине, сказал, что рано или поздно ты за ним явишься. Я бесился, конечно, но ведь скотина-то ни в чем не виновата. — Спасибо, — тихо говорит Леви, — но я не могу пока забрать Фауста. Не переживайте, я хорошо заплачу за его содержание, но сейчас я должен найти Эрвина. — Похоже, ты и правда ничего не знал, — хмыкает фермер, и озвучивает то, о чем Леви думает в последние несколько минут. — Но это не отменяет того, что все это случилось из-за тебя. Ты разбил парню сердце. — Я знаю, — грустно отзывается Леви. — Но я найду способ все исправить. Я верну Эрвина. — Что ж… тогда удачи тебе, — поднимается на ноги Артур, показывая, что разговор окончен. Леви садится в такси и неожиданно просит отвезти его к Тэре. Черепичная крыша вырисовывается из-за высоких крон, и вот уже они подъезжают к ограде. Странно, но здесь ничего не поменялось, хотя поместье оставили больше месяца назад, дом по-прежнему выглядит внушительно и сурово, всем своим видом говорит о том, что он простоял тут две сотни лет, и простоит еще столько же. Леви идет к пруду, в свое секретное место, и думает только о том, что совершил самую большую ошибку в своей жизни, связавшись с обоими Йегерами. Он присаживается, прячась в высокой траве и вспоминает, что именно тут Эрвин впервые обнял его по-настоящему, от этих мыслей по телу разливается приятное тепло, и губы начинает покалывать, точно в предвкушении поцелуя. Леви достает из бумажника черно-белый снимок семьи Смитов, когда-то давшей приют его матери, нежно поглаживает пальцами бумагу и чувствует, как слезы жгут глаза. Он виноват, так виноват перед ними. Что он скажет Эрвину, когда найдет его? Что вернет ему растерзанную и поруганную землю? Дом, в котором никого и ничего не осталось? Предложит ему новую жизнь? Сделает мечту об Аргентине реальностью? После того, что произошло, Эрвин никогда его не простит. Леви встает, глядя на разливающийся по небу закатный пожар, сердце разрывается от боли, но, все же, в нем живет робкая надежда, что он сможет найти нужные слова, сможет объясниться. Да, как прежде уже не будет ничего, но кто сказал, что не может быть по-другому? Завтра, завтра он прилетит в Нью-Йорк, решит, что делать с Зиком, и найдет способ вернуть Эрвина. Ведь завтра будет совсем другой день.