Обладать и принадлежать

Дрожащими руками Леви пролистывает тест до финала, силясь понять, что там написано, но буквы расплываются перед глазами. Он делает над собой усилие, отпивает еще бурбона и наконец-то может прочитать: «Совпадений не обнаружено». Смотрит на дату — седьмое августа девяносто второго, через неделю после смерти Смита и, наконец-то, понимает, что на самом деле произошло между отцом Эрвина и его дедом. Он откидывается в кресле и чувствует, что готов вот-вот разрыдаться от облегчения. Значит, вот в чем было дело. Старик Аккерман был уверен в том, что Джонатан Смит лишил его мечты об общем наследнике с Рейссом и соблазнил Кушель. Теперь Леви уверен, эта смерть вовсе не была случайностью. Надо рассказать обо всем Эрвину! Мысли в голове проносятся с бешеной скоростью, он бросается из одного угла кабинета в другой, не зная, что ему делать. Леви убирает письма обратно в стол, комкает тест, пряча его в карман и вылетает в гостиную, натыкаясь на Дариуса. Тот, как всегда, чопорен и невозмутим, только покрасневшие глаза выдают в нем напряжение последних дней. — Сэр? Вы готовы спуститься к ужину? Приказать накрыть на стол? — чинно спрашивает он. — Скажи мне, ты знал? — налетает на него Леви, — Ты знал о моем деде и Ури Рейссе? — Сэр… — Закклай выглядит совершенно растерянным, — Я… — Из-за этого вы лишили отца восьмилетнего мальчишку? — трясет перед ним тестом Леви. — Все эти годы ты покрывал этого ублюдка, верно? — Пожалуйста, тише, — шипит Дариус. — Ни к чему слугам знать обо всем этом. — Даже сейчас пытаешься держать лицо, сукин ты сын, — вопит Леви в ярости. — Ты все-все знал… — Я был предан вашей семье и делал свою работу. А то, что произошло между господином Аккерманом и этим фермером, не более, чем нелепая случайность… — Нелепая случайность? Вот как ты это называешь? Да ты хоть знаешь, что… — внезапно Леви замолкает, понимая, что чего бы он не сказал, этого будет мало. Он останавливается, пытаясь выровнить дыхание, делает глубокий вдох и уже спокойней продолжает: — Я хочу, чтобы утром тебя здесь не было. — Но сэр… как же опись имущества, ваш отъезд, как вы здесь справитесь без меня? — Уж как-нибудь, — зло усмехается Леви, достает из кармана книжку, расписывается и протягивает Дариусу пустой чек. — Я обещал тебе хорошие отступные. Вот. Сумму впишешь сам, ту которую совесть позволит, если от нее, конечно, еще хоть что-то осталось. Стремительной походкой Леви спускается с лестницы, направляясь на конюшню. — Сэр? Так поздно? — с жестким французским акцентом спрашивает конюх. — Седлай мне Фауста, — бросает Леви, натягивая краги. Непонятно, сколько времени он провел в кабинете деда, изучая письма, но на дворе уже глубокая ночь. Эрвин, должно быть, уже спит, но Леви не терпится поговорить с ним, рассказать ему правду. Он подъезжает к ферме Смитов и с облегчением замечает, что в окне на первом этаже еще горит свет. Ему не хочется беспокоить старика-Эдварда, да и вряд ли он будет рад видеть Леви в его настоящем обличии. Фауст остается привязанным к маленькому деревцу за оградой, а Леви, как вор, крадется вдоль стены дома, чтобы заглянуть в окно, но вдруг чувствует, как в ладонь упирается что-то мокрое и холодное — Майк. Собака не лает как обычно, а только тихонько поскуливает да смотрит своими умнющими глазами, виляя хвостом. — Тш-ш-ш-ш-ш. Тихо-тихо, хороший мальчик, Майк. Где Эрвин? Где твой хозяин? Майк бежит в сторону гаража, постоянно оглядываясь, точно зовет за собой, и Леви послушно идет следом. Сквозь приоткрытую дверь падает полоска света, а еще доносится музыка — бодрый голос Джонни Кэша. В щель он видит Эрвина склонившегося над верстаком, обтачивающего что-то рубанком. Он слегка улыбается и тихо подпевает: «The taste of love is sweet… When hearts like ours meet... I fell for you like a child…» и Леви на мгновение кажется, что он поет о нем. Он любуется Эрвином: как вздуваются мышцы на руках, когда он, прикладывая усилие, вновь и вновь проходится по дереву, любуется выгоревшими на солнце волосами, что в беспорядке спадают на лоб, тем, как шевелятся его губы, напевая всем знакомый мотив: «And it burns, burns, burns…». Майк протискивается внутрь, дверь скрипит, отвлекая Эрвина от работы, и тот наконец поднимает голову: — Эй, малыш, что ты тут делаешь, а? — Эрвин присаживается на корточки и треплет собаку по холке. Разве мог Леви отобрать у Эрвина все это? Его работу, его землю, его семью, разве смогли бы их заменить пусть и прекрасные, но такие далекие и чужие виноградники Мендосы, где вместо старого наркоши со знакомыми жизнеутверждающими песенками рыдала бы о несчастной любви бедная аргентинка? Нет, мир, который рисовал ему Леви, был полной противоположностью этому. Все, что Леви ненавидел — в себе, в Джорджии, на этой чертовой красной земле, Эрвин отчаянно любил, и в этом была главная причина, по которой они не могли быть вместе. Здесь не могло быть компромиссов, удобных вариантов. Единственное, на что они могли рассчитывать — редкие встречи украдкой и переписки длинною в года, в точности, как у двух людей, чьи письма Леви обнаружил в потайном ящике. Но это было намного больше чем все, что у него было прежде. Майк негромко тявкает и показывает на дверь, и Эрвин понимает собаку практически сразу: — Что там, мальчик? Что ты хочешь мне показать? — идет за ним Эрвин, распахивая дверь и натыкается на Леви. — Ты… ты все-таки пришел. Обнимает резко, сразу всем телом, укутывая собой и заслоняя от мира. Здесь нет ни грамма эротики, одна неуклюжая нежность, и Леви счастлив оказаться в этих объятиях, утыкается носом в грудь и обвивает в ответ руками. — Я соскучился, — шепчет Леви, прижимаясь теснее. — Прости, я не знал, как появиться снова в Тэре… — Как и я не знал, как появиться здесь. Но я должен кое-что что тебе рассказать, вот, — Леви протягивает Эрвину результаты ДНК теста. — Что это? — Мой дед считал, что твой отец обрюхатил мою мать и выгнал вон. — Но это же ложь! Он и пальцем к ней не прикоснулся, Кушель была ему как младшая сестричка. И никто ее не прогонял, мы с бабулей всю неделю навзрыд прорыдали, когда она ушла, а батя с дедом ходили как в воду опущенные. Мы любили ее, клянусь тебе, очень любили. — Я знаю, Эрвин, знаю. Но мой дед так не считал. Дариус сказал, что это был несчастный случай, но я не верю ему, ни единому слову. Тест сделан уже после смерти твоего отца — убедиться в том, что все это были досужие домыслы, дед смог только сотворив непоправимое. Прости. — Эй-эй-эй, тебе не за что просить прощения, ты ни в чем не виноват, слышишь? — Я хочу выпить, есть у тебя что-нибудь? — Здесь только пиво, — говорит Эрвин приоткрывая маленький дребезжащий холодильник. — В доме виски и муншайн. — Пиво сойдет. Спасибо. Они выходят во двор и присаживаются у забора, глядя в сторону бескрайних полей. У Леви на языке вертится сотня вещей, которые он хотел бы рассказать Эрвину, но не знает, как начать. — В конце недели я лечу в Нью-Йорк подписывать бумаги о продаже Тэры. Здесь все-таки будет станция и дата-центр, просто гораздо меньше… Эрвин, скажи мне, что я сдался не зря, что у меня и правда не было ни единого шанса забрать тебя отсюда. — Нет, — грустно качает головой Эрвин. — Есть вещи намного важнее наших желаний — наш долг. Мой — заботиться о ферме и о своем сварливом старикашке. Твой — вернуться в Нью-Йорк к жене и делам компании. Но знай, что здесь тебе всегда будут рады. — Могу я попросить тебя позаботиться еще кое о ком? Эрвин смотрит на него вопросительно, и Леви продолжает: — Мне кажется из Фауста выйдет чертовски плохой полицейский конь, я не могу забрать его в Нью-Йорк, во всяком случае сейчас. Разумеется, я оплачу все расходы и… если тебе нужны будут деньги, ты можешь на меня рассчитывать. — О чем ты? — Я знаю, как тяжело вести хозяйство в наше время, даже Тэра только тянула из семьи деньги, так что… — Нет-нет, все хорошо. В этом году отличный урожай, я соберу не меньше двенадцати тонн кукурузы, и цены на хлопок подскочили раза в полтора. Засуха отступила, эти осенние грозы настоящее спасение, вспомни сам, — смеется Эрвин, утыкаясь ему в затылок. По позвоночнику пробегают мурашки, и Леви замирает, боясь спугнуть мгновение. — Как бы я хотел, чтобы не было всего этого: не было ни Тэры, ни твоей фермы, не было прошлого и обязательств. Я бы показал тебе мир: как чудесны сады Боргезе в утренний сонный час, какие сумасшедшие закаты бывают в Майами и как прекрасны заснеженные пики Доломит ранней весной… — Я не бывал дальше Чарльстона, — улыбается Эрвин. — Но мне хочется верить, что когда-нибудь я увижу все это вместе с тобой. Ты так похож на Кушель, она тоже умела рассказывать удивительные сказки, от которых становилось тепло на душе. — Мне так странно, что ты знаешь о моей матери больше, чем я. Я ведь даже не помню, как она выглядела… — А как же фото? — Дед сжег, все до единой. Человек, который так трепетно относился к памяти семьи, собирал дневники, портреты предков, трясся над этим чертовым особняком, одним махом уничтожил все напоминания о собственном ребенке… — Подожди, — тихо говорит Эрвин, — Посиди здесь, я скоро вернусь. Он поднимается на ноги и исчезает в ночной мгле, только Майки остается рядом, доверчиво уложив свою морду на колени Леви. Эрвина нет долго, пиво давно закончилось и Леви начинает волноваться, не понимая, что заставило Эрвина сорваться так внезапно. Леви думает о том, что сказал ему Эрвин — о долге. После смерти деда он мечтал лишь об одном — о свободе, которой никогда не знал, а получив ее — не понял, что с ней делать. Он думает об Ури Рейссе и испытывает к нему незнакомое чувство — уважение. Тот действительно любил его деда и был обеспокоен судьбой Кушель. Тот факт, что ненавистный Рейсс на самом деле был против ее брака с Родом, заставлял по-другому взглянуть на все, что было между ними. Эрвин прав, у него тоже есть обязательства — Леви должен принять дела у Ури и, рано и поздно, встать во главе компании. Он может использовать свою власть и положение, помогая людям, строить не только дерьмовые гетто, а открывать школы, больницы и центры помощи для женщин, что оказались в ситуации его матери. И, если это поможет спасти хотя бы одну невинную жизнь, это уже много. Впервые в жизни Леви понимал, кто он такой, и чего он хочет. Ответ всегда был рядом — в нем самом, вот только он был так ослеплен своей ненавистью, желанием кому-то что-то доказать, что просто не замечал этого. Все эти годы ему казалось, что он мстил деду, но на самом деле — он мстил самому себе. Единственным человеком, который за всей этой мишурой разглядел в нем что-то настоящее был Эрвин, и Эрвин же открыл ему глаза. — Не заскучал? — раздается из темноты и рядом появляется Эрвин с бутылкой виски в руках. — Я подумал, нам понадобится кое-что покрепче. — Хочешь сказать, ты бросил меня тут одного ради выпивки? — Не совсем, — Эрвин присаживается рядом, шумно сглатывает и протягивает ему какую-то вещь. — Вот, это единственное, что осталось. — Что это? — не сразу понимает Леви, вглядываясь в протянутую руку, а когда понимает, ахает и зажимает рот ладонью. Это фото: старик Эдвард, совсем еще моложавый и крепкий мужик, рядом с ним полноватая улыбчивая женщина с подвязанными косынкой волосами, с краю Джонатан, удивительно похожий на Эрвина разворотом плеч и светлым ясным взглядом, он слегка приобнимает хрупкую темноволосую девушку с грустными большими глазами, на руках у которой пухлощекий белобрысый карапуз, с интересом глядящий в камеру, слегка наклонив голову. Леви не может произнести ни слова, чувствуя только как слезы катятся по щекам, но впервые в жизни ему ни капельки не стыдно. Он с нежностью проводит кончиками пальцев по краю бумаги, тихо выдыхая: — Какие они красивые… — Она твоя. — Правда? — словно не веря, спрашивает Леви, утыкаясь Эрвину в плечо и плачет, уже не стесняясь. Эти слезы упоительно-сладкие, слезы освобождения, он отпускает себя, Кушель, деда, отпускает прошлое и всю горечь, что копилась в нем годами. Эрвин не говорит ни слова, только гладит осторожно по волосам, и Леви вновь дивится тому, как полно умеет молчать этот человек. Они сидят в тишине, пока Леви окончательно не успокаивается, прижимая к груди фотокарточку и повторяя тихое «спасибо», а потом улыбается и тихонько толкает Эрвина в бок. — Молодец, что притащил и виски. Эрвин опрокидывает его к себе на колени, мгновение вглядывается в заплаканное лицо и после целует — трепетно и осторожно. Глаза Эрвина сияют ярче, чем звезды в ночном небе над ними, и Леви тонет в них, забывая обо всем. В Тэру Леви возвращается лишь на рассвете, когда горизонт уже теплеет розоватой дымкой. Эта ночь остается в его воспоминаниях терпким запахом дубовой стружки и дизеля, чувственными полу-укусами-поцелуями и невесомыми прикосновениями исполненными почти благоговейного восторга. Они прощаются без слов, без обещаний, потому что оба знают — у каждого из них свой путь. Но, в то же время, оба надеятся встретиться вновь, вновь захлебнуться в той же нежности и страсти. Опустевший зал без мебели кажется огромным, на выцветших обоях темнеют квадраты и прямоугольники, все это время прятавшиеся за портретами его предков. Леви стоит один посреди комнаты и не чувствует ничего кроме легкой грусти. Уже завтра он возвратится в Нью-Йорк, и там будет совсем другая жизнь, совсем не похожая на эту, но это именно то, чего он хочет. В конце концов, если Ури и его деду удалось пронести свои чувства сквозь половину века, почему не выйдет у Эрвина и у него? Его самолет приземляется в Нью-Арке, и впервые в жизни Леви точно знает, куда хочет отправиться. Он знает, что являться без предупреждения — дурной тон, но не может устоять перед искушением устроить сюрприз. Закупается в супермаркете продуктами, закидывает в корзину несколько бутылок хорошего кьянти, фрукты, сыры, сыпет все без разбору — он так давно ничего не покупал сам и это какое-то странное, почти забытое удовольствие. И уже у самого выхода Леви тормозит у цветочной лавки, решив, что красивый букет оправдает его внезапное появление. Розы, астры, лилии… все не то. Его взгляд падает на огромное ведро подсолнухов, а перед глазами снова встает лицо Эрвина — загорелое, в конопушках, с выбеленными солнцем бровями — и сомнений не остается. Такси высаживает его у знакомого домика, за время его отсутствия тут ничего не изменилось ни на йоту, разве что клумбы выглядят чуть более пожухлыми. Дверь открывает Имир, немного заспанная и помятая — все-таки гости в такой ранний час большая редкость: — Леви? — удивленно спрашивает она. — Что ты тут делаешь? — Приехал навестить своих девочек, — просто улыбается он. — Леви? — слышится за ее спиной звонкий голосок Хистории. — Ты сказала "Леви"? Хистория вылетает на него точно крошечный ураган, едва не сбивая Имир с ног, виснет у него на шее, стискивая в объятиях. — Как здорово-здорово-здорово, что ты здесь! — Счастливое воссоединение семьи, — ревниво бурчит Имир, проходя в дом и помогая Леви с пакетами. Хистория заваривает чай, готовит нехитрый завтрак — тосты с джемом и арахисовым маслом, а сама трещит без умолку: — Я понимала, что ты должен приехать на совет директоров, но думала, что ты сразу поедешь в гостиницу. Хотела поймать тебя где-нибудь в центре, сам знаешь мы не часто выбираемся в город, просто мы как раз с Имир хотели поговорить с тобой о… — Кхм, — как-то слишком громко кашляет Имир и Хистория резко меняет тему: — Кстати Эрен уехал, после твоего отъезда он совсем с катушек слетел, дня через три после той истории, когда он к нам вломился, ну, помнишь? Его нашли передознувшимся в ночном клубе в Сохо, Зик его вроде отправил в какой-то реабилитационный центр. Я спрашивала ребят, как у него дела, но никто не в курсе. А дядя знает, что ты уже в городе? Когда у вас первый совет директоров? Хистория что-то щебечет, сыпет и сыпет вопросами, но Леви просто приятно слушать ее голос, он не вникает в суть, а только блаженно улыбается, глядя на то, как она порхает по кухне. Здесь снова так уютно и хорошо, он чувствует, что правда искренне любит этих девчонок и ни капли не жалеет о решении, которое принял, решившись на эту сделку. — Ты какой-то другой… — внимательно смотрит на него Имир. — Что у тебя случилось? — Я бы сказал «чудо», но боюсь это прозвучит слишком пафосно, — смеется в ответ Леви. — Мне очень нравится ваш дом, поделитесь контактами агента, который помог вам его найти? — О чем ты? — хмурится Имир. — Хочу снять какую-нибудь уютную квартирку в Вест-Вилледж, люблю старый город. — Но как же Бразилия? Рио? Ты ведь хотел уехать… — растерянно говорит Хистория. — Я передумал. Девушки потрясенно молчат, посылая друг другу красноречивые взгляды, и по всему видно, что Имир пытается остановить подругу, но та уже начинает: — Леви, это так здорово! Но, послушай, нам надо поговорить. В воздухе висит напряжение, и Леви чувствует — что-то не так, и уже готовится к худшему, когда Имир подходит к его жене, нежно приобнимая за плечи: — Мы много думали о том, что ты сказал нам в последнюю нашу встречу. Мы готовы. — К чему? — К детям, — говорят они хором. — Господи, — облегченно выдыхает Леви. — Я решил, вы сейчас скажете что наша бой-баба решила сменить пол, и ты от меня уходишь. Все игнорируют нелепую шутку, а Хистория присаживается рядом, накрывая ладошкой его руку: — Скажи, ты все еще этого хочешь? Хочешь стать отцом? Леви молчит, прислушиваясь к себе: пару месяцев назад, когда он приполз на эту кухню зализывать раны, его предложение было лишь воплем отчаяния — не более того. Он был так одинок и несчастен, что готов был зацепиться за любую соломинку, которая помогла бы ему сбежать от того кошмара, в котором он жил. Но теперь… теперь все было по-другому, он был другим. — А ты, малышка? Ты правда хочешь, чтобы у нас был общий карапуз? — Но ведь мы сразу говорили, что ты главный кандидат на эту роль. — Только сначала ты сдашь все анализы и не будешь бухать, как обычно, минимум месяц, прежде чем мы разрешим тебе подрочить в баночку. — Вот черт! — притворно расстраивается Леви. — А я так рассчитывал, что мы устроим старую-добрую оргию с амфетоминовой еблей на троих. — Даже не мечтай, — Имир отвешивает ему шутливый подзатыльник. — Ну так что? Ты готов над этим подумать? Подумать… Леви думает об этом с тех пор, как прочел в письмах Ури о сумасшедшей одержимости его деда общим наследником Аккерманов и Рейсс, и вот сейчас, у этой мечты появился шанс стать реальностью. Он знал, что тот человек, которым он был, никогда бы на это не согласился — из одного лишь желания насолить покойнику, которому уже все равно. Но тот человек, которым он стал благодаря Эрвину, думал совсем иначе: ребенок навсегда свяжет их с Хисторией, с Имир, станет отличным заделом для нового будущего, а главное — позволит вернуть утраченное доверие Рейсса, которым он внезапно начал дорожить. — Вы ведь меня и близко не подпустите, верно? — Вот только не разыгрывай из себя семьянина. Будешь отличным папашей выходного дня, у нас половина Америки так живет. Соглашаться с наскока было бы глупостью, да и Леви чувствует, что ему нужно все взвесить, поэтому отвечает честно: — Дайте мне время. Я уверен, вы двое будете отличными родителями и сможете вырастить малыша счастливым, но я тоже хочу участвовать в его жизни, быть рядом и поддерживать. Хисси, позволь мне уладить дела с твоим дядей, а после я обещаю пройти все анализы и тесты, чтобы твоя фурия была довольна. — О, Леви! — бросается ему на шею Хистория. — Мы так тебе благодарны! — Признаться, я в шоке, — тихо говорит Имир, — Ждала чего угодно, но не этого. Кто ты? И что ты сделал с тем эгоцентричным долбоебом, который на других срать хотел с высокой колокольни? — Эй! — одергивает ее Хистория, но Леви только смеется: — Можно подумать, она не права! Но у меня есть условие… Вы позволите мне остаться здесь до тех пор, пока я не найду квартиру. Пожалуйста. — Прямо сейчас позвоню риэлтору, — фыркает Имир. — И завтра же увезу тебя в Вест-Вилледж. Их агент оказался действительно великолепным профессионалом и меньше чем за сутки смог подобрать для Леви уютные двухэтажные апартаменты неподалеку от Гудзона. До первого заседания совета директоров оставалось меньше трех дней, и он с головой погрузился в работу, забыв обо всем на свете. Леви понимал, что должен объясниться с Ури, рассказать ему все, но не хотел с ним видеться до общего собрания. Он тщательно изучал документы, проверял счета, отсматривал проекты застроек и покупку новых участков, планомерно выстраивая собственную стратегию, отличную о той, которой придерживался его дед все эти годы. Обычно на собрании совета директоров он держался отстраненно, демонстративно утыкался в телефон и бездумно подписывал бумажки, которые подсовывали ему секретари, но не в этот раз. Выслушав доклады в части финансов, экономики и развития, он впервые в истории компании вызвался взять слово. — Мир меняется, — начал он, поднимаясь из-за стола и демонстрируя первый слайд презентации. — Потребление становится все более осознанным и разумным. Богатые люди готовы платить за свои привилегии все больше, потому что нуждаются в социальном одобрении, а все остальные возмущены классовым неравенством и наплевательским отношениям корпораций к экологии. И если мы не будем прислушиваться к голосу эпохи, нас ждет это: За его спиной мелькали фотографии с протестов Гринпис, погромы и забастовки, падающие котировки валют и другие кошмары, способные напугать белые воротнички куда сильнее, чем затаившийся в шкафу Бабадук. — Наш единственный путь — социально ответственный бизнес. Мы откажемся от закупки дешевых стройматериалов из Азии и Восточной Европы и поддержим отечественного производителя. Да, это значительно увеличит стоимость строительства тех самых «гетто-проектов», в которые мы вкладываем деньги последние годы, но мы сэкономим на транспортировке, а чтобы нивелировать разницу, поднимем стоимость премиальной недвижимости. Поверьте, для состоятельных американцев разница в два-три миллиона значит гораздо меньше, чем для бедняков тысяча или две. Мы будем стимулировать отечественную промышленность во всех отраслях, создавая новые и новые рабочие места, вынуждая рынок повышать заработную плату собственным гражданам. Общий уровень благосостояния будет расти, а значит, все больше и больше людей смогут позволить себе покупать не крошечные коробки в проектах эконом-класса, а большие и уютные дома в хороших районах, которые будут приносить нам куда большую прибыль. Нам нужна сильная маркетинговая поддержка, потому, что если мы будем транслировать наши ценности: все больше и больше богачей захотят вкладываться в наши проекты, потому что это будет характеризовать их как людей ответственных и небезразличных, создавая их личный бренд, репутацию, которая сегодня стоит сумасшедших денег. — Звучит слишком утопично, — раздается голос из зала. — Мы попросту разоримся. — Вы можете ознакомиться с моими расчетами. Проект будет убыточным только первые два-три года, пока рынок труда не стабилизируется. К две тысячи тридцатому году он будет приносить прибыль в три раза большую, чем сейчас. И эти деньги я так же предлагаю вкладывать не в бездушные акции, а в собственную репутацию: больницы, школы, детские дома и реабилитационные центры. Господа, у нас впереди еще целый месяц заседаний, но прошу вас, подумайте, что вы хотите оставить после себя — миллионы долларов, бессмысленно осевших на ваших счетах, или же добрую память. Надеюсь, что зерно, которое я заронил, прорастет в ваших ума, и к концу сессии вы одобрите мой проект. Спасибо. Закончив выступление, Леви возвращается на свое место, чувствуя как его слегка потряхивает от выброса адреналина. Ему все равно на большинство этих акционеров, главное — убедить только одного человека, и, судя по удивленно-восхищенному взгляду, которым проводил его Рейсс, ему это удалось. Леви занимает выжидательную позицию, он не хочет первым инициировать разговор, хочет, чтобы Рейсс подошел к нему сам: — Мой мальчик, какая речь! Какая страсть, какой запал! Я просто в восхищении. Вот то, о чем я говорил! Свежая кровь, новый взгляд. Мне не терпится обсудить с тобой этот проект. Скажи, в каком отеле ты остановился — мы можем поужинать там. — Я снимаю квартирку на Кристофер-стрит, и с удовольствием приглашу вас в гости. Изысканной кухни я не обещаю, но у меня неподалеку есть отличная китайская забеговка — мы можем взять там еду на вынос. — А что же Хистория? Вы в ссоре? Разве ты не живешь с ней за городом? — удивляется Ури. — Об этом мы тоже неприменно поговорим, — обещает Леви. — Хорошо, — немного растеряно бормочет старик, — тогда скажи водителю адрес и можем ехать. Ури в легком шоке от маргинальности райончика, который его зять выбрал для жизни. Да, это близко к центру, но слишком далеко от того, что происходит в верхнем Ист-Сайде. Он с любопытством наблюдает, как Леви совершенно серьезно заказывает что-то в убогой китайской лавке, самостоятельно рассовывая картонные коробки по пакетам, и спокойно кивает в сторону красного кирпичного дома, увитого старым плющом. Квартирка маленькая, но уютная, гостиная не больше двадцати квадратов, чудовищный контраст после огромных люксов, в которых Леви обычно останавливался в Нью-Йорке, но он чувствует себя здесь до невозможности комфортно. — Хотите выпить? Джин? Виски? — Водку с содовой, если можно, — отзывается Рейсс, устраиваясь в кресле и разглядывая обстановку. Леви возвращается с двумя бокалами и садится напротив. — Господин Рейсс, прежде чем начать, я бы хотел извиниться за свое поведение в нашу последнюю встречу. Безусловно, я заинтересован в делах компании, но я очень хочу сменить ее курс, и буду безмерно благодарен вам, если вы сможете оказать мне поддержку. — Я рад твоему энтузиазму, — улыбается в ответ Ури, — но Тайбер прав — на первый взгляд твое предложение звучит слишком радикально. Американское производство уже много лет находится в глубоком кризисе, а китайские поставщики стоят нам дешевле грязи. Стоит ли ломать то, что и так хорошо работает и приносит прибыль? — Но не в долгосрочной перспективе… — тихо говорит Леви и добавляет: — Если честно, я пригласил вас чтобы поговорить не только о делах, но и о личном. — У вас с Хисторией какой-то кризис? Это нормально, в первый год брака такое часто случается… — Я хочу отдать вам одну вещь, — перебивает его Леви, протягивая через стол картонную коробку. Едва старик отодвигает крышку, как тут же глубоко и прерывисто вздыхает, откидывается на диван и смотрит куда-то в потолок, глухо спрашивая: — Ты читал их? — Да. — Кенни говорил мне, что все сжег, — дрожащими пальцами Ури перебирает собственные письма, не в силах сдержать слез. — Поверить не могу… он хранил их, хранил все эти годы… — Я решил, что должен отдать это вам. — Боюсь, что ты все не так понял, мой мальчик, мы с твоим дедом были близкими друзьями, мы… — Вы были любовниками. Я не осуждаю, напротив. Я восхищен, особенно вами. И я хочу послушать о том, каков был мой дед, увидеть его вашими глазами, и, может быть, наконец-то полюбить. — О, Боже, — стонет Рейсс, залпом опрокидывая водку. — Налей мне еще. А, впрочем, неси всю бутылку. Рассказать эту историю мне будет нелегко.