Зеркало в подвале

Через два месяца… — С новым годом, любимый! — в рабочий кабинет Джеймса зашла улыбающаяся Лили, но при виде мужа её улыбка сразу же спала с лица. — Опять заработался? После случившегося Джеймс наотрез отказался от писательства — да и кто мог его в этом обвинить после того, что ему пришлось пережить? Так и не закончив книгу об убийстве Риддлов, он бросил это занятие, стоившее ему младшего сына, и решил искать себе другую профессию. Благо, оказалось, что накопленных за все годы писательства средств было достаточно на то, чтобы закончить профессорские курсы — Джеймс неожиданно для всех заинтересовался преподавательской деятельностью. Даже не закончив их, он уже являлся частным преподавателем для нескольких человек — мужчина приятной наружности с очаровательной улыбкой и огромным багажом знаний давал даже больше, чем того требовала профессия, и этим привлекал всё новых заинтересованных в частных уроках. Чарли же, похоже, тоже был сильно шокирован случившимся, поэтому внезапно взялся за ум и ушёл в психологию, которая была ему весьма интересна. Лили нарадоваться не могла на своего поумневшего отпрыска; Джеймс же поначалу расстраивался, что ему испортили его юного Мародёра, но больше делал вид — ему тоже очень нравилось, что происходило с его раньше безалаберным старшим сыном. Лили продолжала работать, но её расстраивало, что её муж настолько погружён в работу. Джеймс, когда у него не было уроков, с головой зарывался в подготовку и поиски новых материалов для преподавания. Чарли в последнее время повадился читать это всё через плечо отца и задавать кучу вопросов. Он вообще после Литтл-Хэнглтона практически не отлипал от отца, особенно в первые пару недель. И раньше бывшие очень близкими, Джеймс и Чарли стали ещё ближе и проводили вместе дни напролёт. Лили сначала закрывала на это глаза, потом шутила, что Джеймс таким образом заглаживает вину за произошедшее с Гарри — а ещё через пару недель заволновалась, хоть её мужчины в один голос и уверяли её, что ничего страшного не происходит. — Прости, любимая, — извинился Джеймс, на деле не ощущая ни капли вины. — Мне и правда стоит знать границы. — Это точно, — проворчала Лили, садясь на подлокотник кресла и целуя мужа в щёку. — Иногда мне кажется, что ты любишь свою работу больше, чем меня. — Пап? — в комнату просочился Чарли, убирая с глаза рыжую шевелюру. — Можно зайти? — А то ты не знаешь, — улыбнулся Джеймс, поманив сына пальцем. — Тебе можно всё. — А, ну и Чарли, — Лили шутила, конечно, но в её голосе проскальзывала обида. Она странным взглядом посмотрела на Чарли, подошедшего к отцу и запрыгнувшего на его кресло с другой стороны, чуть ли не устраиваясь у Джеймса на коленях. — Не волнуйся, дорогая, — Джеймс пропустил рыжие локоны Лили сквозь пальцы и улыбнулся ей. — Разумеется, я тебя люблю. Он обернулся к зеркалу, где своё отражение разглядывал развалившийся на подлокотнике Чарли, и с усмешкой подумал, что рад, что Лили не смотрит в эту сторону. Иначе кто знает — может, она бы увидела проскользнувшие в карих глазах Чарли изумрудные искры, а в таких же карих глазах Джеймса — алые?

***

В это же время далеко-далеко, у дома, вновь оставшегося пустынным, в саду стояли две фигуры — одна высокая, одна низенькая. Они без особого интереса разглядывали необычную конструкцию в саду — это были деревья. Прямо перед домом причудливо переплелись изящный боярышник, вековой тис и совсем юный остролист.