Бессонница

Ошейник.

Олег стоял, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, и от скуки рассматривал огненно-красные листья клëна, лениво дрейфующие по синей воде лужи перед школьным крыльцом. В желудке мерзким тяжёлым комом осели холодные макароны со школьного обеда, курить хотелось адски. Кленовый лист приземлился и лёг прямо перед ним. Олег раздосадованно пнул его ободранным носком ботинка прямо в дружелюбно раскрытую жёлтую ладонь, вздохнул и посмотрел на часы: Серый задерживался уже на двадцать пять минут. Ему назначили доп по математике — готовили к Олимпиаде — единственного детдомовца среди домашних маминых деток. Что-что, а голова у Серого работала чётко и ясно: знания не пропадали, а сами, как в сказке, рассортировывались по полочкам и при надобности легко извлекались. Умненький — снисходительно говорили о нём в началке, умный — уважительно отзывались теперь. Разумовский шёл на золотую медаль, подтянув с Олеговой помощью даже физкультуру, выпрямился, похорошел, с наглым вызовом носил длинные волосы, собранные в хвост, которые на «Радуге», кроме него, не разрешали больше никому. На него начали заглядываться девочки, что раньше было вообще немыслимо. Только сам Разумовский словно и не замечал ничего: замкнулся, учился как одержимый, научился быть обходительным и галантным с теми, от кого ему было что-то нужно, и в упор не замечал остальных. Наконец тяжёлая дверь открылась, и на пороге показался Серый в своей голубой курточке, которая ещё с весны была ему коротка, а рядом — ещё один силуэт. Тонкий, девичий. Это что за?.. Олега словно ударили под дых. Анечка: отличница, скромница, в очочках на тонкой цепочке. Ручки-палочки с явным усилием тащили два портфеля. Это было предательство — Олег не мог назвать иначе. Серый обернулся в его сторону — рыжий хвост мазнул по лицу — и поднял ладонь в приветствии. Олег ничего не ответил — сплюнул сквозь зубы на землю. — Олег, пошли с нами. — Серый подошёл и остановился рядом, сунув руки в карманы. — Я тебя тут уже полчаса жду, — процедил Олег. — Мы с Аней… Дальше Волков уже не слушал. Мы… — Я. Тебя. Ждал. Слова выговаривались как-то неловко, как у больного после вынужденной немоты. — Я не знал, Волче! Серый развёл руками, словно показывая: вот он я, перед тобой, чистый и бесхитростный. Только он таким не был, Олег-то лучше всех это знал. «Я всегда же тебя жду!» — хотелось крикнуть ему в лицо, но Анечка рядом явно навострила уши, а выяснять отношения при девчонке как-то не по-пацански. Олег, неодобрительно зыркнув на неё, крепко взял друга за локоть и отвёл в сторону на разговор. — Ты не охренел часом, Серый? Тебе вообще нормально, что девчонка за тебя портфель носит? Накопившееся в Олеге недовольство искало свой выход, пробивалось наружу гневом. — Волч, помнишь, я ж на физре вчера спину потянул — до сих пор болит. Вот Аня и согласилась мне помочь. Серый сделал бровки домиком и посмотрел исподлобья, закусив губу. Глаза у него были тёмно-синие, как у новорождённых котят. Олег больше ни у кого не видел таких глаз и всегда им верил, всегда вёлся на этот взгляд — бездонный и пустой одновременно. Сейчас же вместо привычной радостной готовности в душе поднималась только вязкая тошнота. «Пиздит как дышит». Олег отвернулся, ссутулившись, и бросил из-за плеча: — Ладно, я пошёл. Бывайте. Серый тут же ловко сцапал его за руку, развернул к себе и принялся уговаривать: — Пошли с нами, Олег: тебе же тоже доклад по истории Гражданской войны задали. Олег зло вырвал руку и бросил: — Нет уж, пиздуйте в свою библиотеку — у меня дела. — Но ты же сам меня ждал, а теперь уходишь, — возмутился Разумовский. — Похуй уже, — оборвал его Олег, — давай, вали, тебя дама ждёт. — Ты что, ревнуешь, что ли? — Разумовский изумлённо распахнул глаза. — Иди ты на хуй, Серый, тоже мне счастье, твой портфель таскать! — вспылил Олег и пихнул его кулаком в грудь. Думал, шуточно, но не рассчитал силу: Серый неловко попятился, запнулся о бордюр и нелепо приземлился задницей в мокрую траву — и тут же вскочил, красный от злости: — Ах ты сука! Олег не успел уклониться: Серый сгрёб его за куртку, молниеносно замахнулся и размашисто врезал ему кулаком по скуле. Сильно, так, что голова дёрнулась вбок и из глаз посыпались искры. Олег отшатнулся и приложил ладонь к горячему и пульсирующему, под пальцами было мокро. Серый стоял напротив уже в стойке: напружинившийся, глаза бешеные. — Ну что, давай хоть попиздимся, Волков. Ты ж по-человечески решать проблемы не умеешь: только ебало разбить способен. Волков стиснул зубы так, что во рту что-то хрустнуло, и тоже выставил вперёд сжатые кулаки. Серый всё подначивал, кружил, попутно ища момент для удара: — Ну давай уже, псина, всё ходишь около меня с кислой миной, скажи мне в лицо всё, что обо мне думаешь. Слабо́? Кулак просвистел перед носом — Волков еле успел уклониться. «Слабо́», — горько подумал Волков — и пропустил удар в корпус справа, а потом — и переднюю подножку: Серый схватил его за одежду, своей правой блокировал ему ноги, с силой швырнул через себя на землю и замер, занеся кулак: оскаленный, с растрёпанным хвостом, в глазах кровавые черти пляшут. Олег и не думал сопротивляться — только закрыл глаза. Всё, чтобы Серый не смог заглянуть в них и по какой-то ошибке подумать, что Олег хочет его, такого, поцеловать: глубоко, стыдно, мокро, чтоб поцелуй горел и пачкал их обоих слюной и кровью, потому что нет, Олег не хочет ничего такого и никогда не хотел! Он ещё сильнее зажмурился и замотал головой, пачкая волосы в грязи, словно это одно могло вытрясти оттуда все ненужные, лишние мысли. Нужно ответить. Хоть что-то. — Неплохой удар, Серый, — прохрипел он и закашлялся. Ну и пусть думает, что уделал его. — Нет, Серёжа! — Анечка наконец отмерла и с визгом повисла у него на руке, оттаскивая от распластанного в грязи Олега. — Хватит, не надо, мальчики! Сергей медленно опустил руку и презрительно сощурился: — Дурак ты, Волче. Как созреешь — поговорим. Развернулся и быстро зашагал прочь в своей яркой курточке: осколок пронзительно-голубого неба на чёрном мокром асфальте. Олег остался на поле боя. Лежал и бездумно пялился в небо, размазывая по лицу кровь из разбитой скулы. Теперь залечивать её уже некому. Впервые его побили в драке один на один. Впервые ему не хотелось подниматься и идти бить в зубы противнику. Всё-таки хорошо он Серого натренировал, сам удар ему поставил… Как там было в той его скучной книжке: высшая цель учителя стать ненужным своему ученику?* Ну вот Олег и стал… С тех пор они не разговаривали. Серёжа упрямо делал вид, что Олега вообще не существует: садился за стол с Димой Лейкопластырем — таким же зубрилой, каким он и сам стал. В комнату приходил только спать. Тренировки, похоже, вообще забросил: Олег каждое утро до общего подъёма занимался в гордом одиночестве. От тоски он даже в библиотеку захаживать начал, но и там Серый почти не появлялся. Через неделю Волков не выдержал и напился какой-то бурды со старшаками из компании Кости Штыря. А через две… Ей было шестнадцать, тоненькая, стройная, с ореолом рыжих волос вокруг головы. Её вновь перевели на Радугу чуть больше года назад. Четыре года назад, когда им всем было по двенадцать, Богдану забрали в семью, а потом со скандалом вернули. Она сама никогда не говорила о том, почему от неё отказались, но на Радуге ходили слухи, что она спала со своим новоявленным отчимом. — Богдана Бэ, шлюха, — представилась она ему когда-то, по-мальчишески протягивая руку для приветствия и щуря прозрачные, щедро подведённые серо-голубые глаза. Она любила только две вещи: сигареты и перепих. Волков обещал ей и то, и другое, и сигареты он уже отдал. Парни в комнате, обливаясь слюной, взахлёб рассказывали друг другу, как она классно сосёт. Богдана была умна и остра на язык, тусовалась только с парнями, они её боготворили, и по той же причине люто ненавидели девочки. У неё была непроизносимая польская фамилия и не было прозвища — у единственной в детдоме. Олег же просто день за днём мучил себя, изводясь горьким одиночеством и постыдным желанием к Серёже, и чем дальше, тем сильнее реальность отличалась от его сладких ночных фантазий. Серый теперь всё время проводил с очкастой Анечкой или на допах, появляясь в комнате лишь перед сном, или, занавесившись отросшими волосами, как шторой, сидел на своей кровати с книжкой, не реагируя на подначки. Меньше всего в жизни Олег хотел мрачной угрюмой тенью таскаться за тем, кому, очевидно, стал совсем не нужен. «Я не пидор, я нормальный» — сквозь зубы шептал он себе, стискивая руками шею, царапая кожу до красных полос, словно желая сорвать с неё уже давно натёрший и обмалевший ошейник. Ошейник с оторванным поводком, который душил. Со всем этим нужно было завязывать: перестроить, перенастроить себя самому, жёстко и радикально. И он нашёл способ. Олег втолкнул девчонку в каморку для швабр и не глядя запер дверь на хлипкую задвижку, чувствуя, как от волнения и предвкушения трясутся руки. Девочка с именем на Бэ ловко пробралась тонкими прохладными пальцами под его футболку с выцветшим рисунком черепашек ниндзя, погладила грудь, царапнула острыми ноготками и тут же, встав на носочки, широко и влажно лизнула его в шею, пройдясь от яремной ямки по кадыку почти до самого подбородка. Олег втянул воздух сквозь зубы, чувствуя, что звереет, дёрнул её, прижал спиной к стене и одним движением задрал серую застиранную блузку. Она оскалилась в ответ: — Порвёшь — убью нах, у нас пять минут, Волк. Олег хмыкнул, мысленно послал её на хрен, сдвинул мягкую чашку лифчика, обнажая округлую, уже сформировавшуюся грудь, погладил, взял в рот и слегка куснул розовый дерзко торчащий сосок. — Ай, — девчонка тонко взвизгнула, и он зажал ей рот влажной от нетерпения ладонью: «Тихо! Услышат же» Богдана поглядела шальными глазами, хихикнула сквозь его пальцы и, протянув маленькую ладонь вниз, ухватисто взялась за его член через штаны и округлила глаза: — Ого, Волк, да ты гигант. Он был юным, любопытным и в меру наглым волчонком, но презиков достать так и не удалось, поэтому решил для начала просто потрогать. Да и пихать член туда, где, по слухам, перебывала половина мужского населения Радуги, в том числе и взрослая, как-то не очень хотелось. Поэтому, уже не сомневаясь, залез ей под юбку и, оттянув резинку трусиков, сунул руку вниз, во влажное тепло. Там уже подтекало, и он, осмелев, вставил ей сразу два пальца и начал толкаться, коротко и резко, вставляя почти до конца («там глубоко и очень мокро»). На каждое из движений она щедро откликалась короткими выдохами: — О… О… О… Много девчонке было не нужно, и уже через пару минут его пальцы сильно сжало несколько раз — и отпустило совсем. Он тотчас же вытащил горячие влажные пальцы, понюхал, и от этого запаха его передёрнуло. На ощупь оно было как клейстер или как сопли, и он украдкой вытер руку о штаны. Она уже обмякла: взмокшая, растрëпанная, с шальными пьяными глазами стекла на пол, едва слышно прошелестела влажными губами: — Теперь я… — и принялась ловко расстёгивать Олегу штаны. Волкова слегка мутило, он прислонился к какой-то доске позади себя и дёрнулся всем телом, когда сзади оглушительно грохнула дверь. Олег отпрянул от девчонки и ошарашенно уставился на залитый светом дверной проём. «Кто?!» — Нннетрррррожжжь шшшшлюхха! Существо с лицом Серёжи ураганом влетело в каморку, грубо оттолкнув Олега с дороги, протянуло к девочке лапы со скрюченными пальцами, с сиплым клëкотом кинулось на неё, сгребло с пола и одним рывком вышвырнуло в двери. Олег услышал, как её тело с неприятным глухим стуком ударилось о противоположную стену коридора, она захлебнулась всхлипом и, стуча каблуками, умчалась прочь. Олег обречённо подумал, что Богдана точно сдаст, и это ему ещё как аукнется потом. Огромные глазищи зло полыхнули на Олега закатным золотом: покончив с Богданой, существо развернулось к нему, схватило за горло обеими лапами и пригвоздило к стене без усилий, как котëнка. Всё это было слишком похоже на ночной кошмар, слишком детальный и яркий, чтобы быть правдой. Олег, хрипя, что было силы вцепился в эти не-руки, силясь оторвать существо от себя, ослабить хватку пальцев, но те сжимали, словно железные, впивались ногтями, протыкая кожу. Серёжа таким сильным никогда не был. Чужое красное перекошенное лицо было совсем близко: — Ккакх ты смееешшь, — проскрежетало оно. — Предатель… До Олега долетели брызги горячей слюны. «Оно меня задушит. Мне конец», — понял Олег и, цепляясь что было сил за гаснущее сознание, из последних сил пнул тварь в знакомой футболке с совушками коленом в живот. Тварь немедленно разжала руки и, захлебнувшись сиплым звуком «Ххы», согнулась пополам от боли. Волков для верности рубанул её ребром ладони по шее, она рухнула на пол и затихла. Олег, растерзанный и напуганный, с трудом хватая ртом воздух, съехал по стене. Его трясло крупной дрожью. Попытался встать, но тело не слушалось, будто из него выломали позвоночник. Ноги подкосились, и он упал на пол рядом с Тем, больно ударившись головой об угол ящика, и потерял сознание. В потолке сухо трещала лампочка, словно внутри настойчиво бился в стекло мотылёк, обречённый умереть под своим стеклянным колпаком. Он не знал, сколько провалялся так в отключке. Тошнотворно пахло кровью, хлоркой и пыльными тряпками. Было странно, что за ним так никто и не пришёл, но это последнее, о чём Олегу хотелось сейчас думать. В затылке горячо ломило, он тронул пальцами — кровь. Тело рядом завозилось и что-то неразборчиво простонало. Олег не нашёл в себе силы на то, чтобы прикоснуться к нему. Внезапно Серый — уже Серый! — перекатился на спину и распахнул васильковые глаза. Те же, что раньше. Те же, что и всегда. Он неловко опёрся на локти, оглядываясь, заметил Олега и дёрнулся, как от удара. Его лицо исказилось, но это была уже его, Серого, обычная гримаса удивления: вскинутые медные брови, розовые губы, сложенные буквой «О». — Олег, у т-тебя… кровь. И он неуверенно поднёс руку к собственной шее. Олег проглотил едкое словцо, что так и просилось на язык, и только поморщился. — Ты с кем-то подрался? На тебя кто-то напал? Что произошло? Вопросы посыпались ему на голову как из рога изобилия, и Волкову совсем не хотелось на них отвечать. В груди что-то кипело и шипело, как в пробирке на уроке химии. — Что произошло, Олег, и почему мы здесь? Серёжа, кажется, начал впадать в панику, уже почти кричал. — Ты меня чуть не убил, вот что произошло! — рявкнул Волков в ответ и замер, тяжело дыша. Ожидая чего угодно, но не того, что увидел перед собой: Серый вдруг весь позеленел, и его вывернуло на пол. Когда спазмы, от которых содрогались под майкой острые лопатки, утихли, он поднял мокрые глаза с остро слипшимися ресницами на Олега и в ужасе зашептал, захлёбываясь скороговоркой: — Это не я, Олег... Это он, я бы никогда, слышишь, поверь мне, прошу, Олег, поверь, хочешь поклянусь, на колени встану, он не должен был, мы так не договаривались, он был очень зол, а я не смог остановить… И, кое-как вытерев изгвазданные руки и лицо мятым платком, затрясся, глядя на Волкова сухими, страшными, отчаянными глазами. Он поднялся на подламывающихся ногах и тут же повалился обратно, чуть не угодив в собственную блевотину. Олег, даже раньше, чем успел подумать, рванул к нему, подхватил за плечи, как сломанную куклу, поставил на ноги. Серый смотрел диким неузнаваемым взглядом из-под гнезда перепутанных слипшихся волос, цеплялся за плечи, и Олег не помнил, когда вообще видел его таким. Это пугало, да что там пугало — до усрачки было страшно видеть самоуверенного и дерзкого Серёжу, который не боялся ни Бога, ни чёрта, таким жалким, испуганным, цепляющимся за его одежду. Потерявшим человеческий облик, как будто он просидел несколько лет обколотым всякой дрянью в палате для умалишённых. На этом фоне ссадина на голове и собственное саднящее расцарапанное горло, которое наверняка уже к вечеру покроется выразительными лиловыми гематомами, казалось просто детскими игрушками. Олег обнял его за плечи и крепче прижал к себе, понимая, что если отпустит, то Серый просто рухнет к его ногам. — Серёж, давай так… — начал Волков и мучительно закашлялся. Голос хрипел, слова давались тяжело. — Сейчас я быстро всё уберу, и мы пойдём на наш чердак. Посидим, проветримся, там ты мне всё и объяснишь, хорошо? Терпеливо с ним надо сейчас, как с маленьким. Такая паника накатила, того и гляди разревётся, как трёхлетка. Как беспомощный ребёнок. Ребёнок, который только что чуть не задушил его. Рыжее спутанное гнездо лихорадочно закивало, но чужие пальцы только крепче вцепились в Олегову олимпийку. Волков сжал его руки — ледяные, словно у мертвеца. У Того, что вцепился когтями в горло, руки обжигали, как кипяток в батарее. Олег насильно усадил Серого на ящик и со вздохом взял в руки тряпку и ведро.

***

В их закутке на чердаке из всех щелей дуло, он отдал Серёже свою куртку и сел рядом, вытянув ноги. Не спеша закурил. Внутри было пусто, как после драки или хорошей дрочки. Рука в олимпийке убрала волосы с лица и потянулась к сигарете. — Ты же бросил давно? Олег бы удивился, но сил на эмоции не осталось — только чёрное ощущение надвигающегося пиздеца. Нутром чуял: после того, что он сейчас услышит, никогда уже не будет, как раньше. Серый жадно затянулся, забирая дым в лёгкие, и начал говорить. — Когда папа с мамой погибли, сначала не было ничего. Помню огонь и дым, много синих огней от мигалок и как какие-то здоровые мужики закутали меня в одеяло и понесли. Я не хотел, но они обещали показать, что внутри пожарной машины, если я с ними пойду. Он поёрзал и принялся теребить молнию на куртке, но лицо у него было сосредоточенное: погрузился в себя, вспоминал то, что любой детдомовец, попав на «Радугу», старается забыть как можно скорее. — Потом больница. Там было хорошо, потому что никому не было до меня дела, и я просто лежал и целыми днями, ковырял штукатурку на стене. Когда я спросил, где мама с папой, мне сказали, что они подохли и чтобы я отстал и перестал их звать. Я маленький был, не понял тогда, что значит это слово, решил, что их обозвали, и полез драться. В детском доме сразу стало хуже: здесь как раз всем было до меня дело. Меня постоянно били, и я каждую ночь молился, чтобы мама с папой забрали меня к себе на небо, потому что я так больше не могу. От побоев очень сильно болела голова. И тогда появился Он. Голос Сергея дрогнул, покачнулась сигарета в руке, уронив на пол столбик пепла. Серёжа бросил скользящий взгляд сквозь ресницы — как ласточка чиркнула крылом, — проверяя реакцию друга, и замолчал. Олегу же молчание казалось невыносимым: хотелось зажать руками уши, убежать или засмеяться как-то по-дурацки и одновременно, ещё сильнее, — скорее размотать этот клубок до конца. Выходит, хреновый он друг, если за столько лет не понял, не распознал… — Он... Это тот, который второй? — осторожно спросил Волков, желая помочь Серому. — Да. С того момента я больше никогда не был один. В этом теле нас стало двое. «Ебать», — только и успел подумать Олег, потому что лучше слов не нашёл. Это ведь значит, что Серый, ЕГО Серый… Типа шизик, что ли? Ебать, ебать, что же делать-то, а? Как помочь ему? Что он, Олег, вообще мог? Внутри всё сжалось в какую-то болезненно пульсирующую точку, хотелось завыть в голос, пробить кулаком стену, но он понимал, что этим никак не поможет ни ему, ни себе. Он же не слабак, не истеричка какая-нибудь. Поэтому, сжав зубы до хруста, полез под перевёрнутый пластиковый ящик, на котором они сидели, и молча вытащил на свет бутылку водки. Ту самую, козырную. Он заранее припас её, чтобы обмыть будущую Серёжину победу в «Золотой клавише» — конкурсе программистов, может, так и помирились бы, но чего уж теперь жалеть её… Серёжа даже бровью не повёл, только жадно приложился к горлышку открытой бутылки и снова заговорил: — Из нас двоих сильным всегда был Он. Всегда знал, что делать. Утешал по ночам, гладил по голове, когда она болела. Он говорил, что надо бороться, мстить своим обидчикам, что слёзы — для слабаков. Что он теперь никогда-никогда не даст меня в обиду. Что вместе мы сможем всё, завоюем весь мир, только если я иногда позволю ему занимать моё место. И я поверил. Уступил ему. Серёжа выдохнул дым через ноздри и плотнее закутался в Олегову куртку. Его профиль с растрёпанными волосами и прямым острым носом чётко выделялся в наступающих сумерках, удушливо пахло сеном и птичьим помётом: отвратительный, но уже свой, привычный запах, какой-то уютный даже. Где-то наверху курлыкали голуби, устраиваясь на ночлег под крышей. Солнце уже зашло, и сквозь маленькое чердачное окно тянуло сыростью и вечерним холодом. — Я так и не знаю, что Он сделал, но после этого меня начали сторониться. Из жертвы я стал изгоем, но был только рад, потому что больше не был один. Теперь нас всегда было двое. Наверное, Птица стал мне старшим братом, которого у меня никогда не было. Серёжа перевёл дух, снова потянулся за бутылкой и вопросительно-ожидающе посмотрел на Олега. Тот сразу понял: хлопнул себя по лбу и достал из кармана бутерброд с варёной колбасой, аккуратно завёрнутый в промасленную прошлогоднюю контрольную по алгебре, отломил половину и протянул другу. — Птица? Так значит тот, что на твоих рисунках, это… Он? Серый сухо кивнул, будто не желая отрываться от еды. За разговорами бутылка неуклонно пустела.

***

Небо потемнело, в чердачное окно было видно, как вдоль дорожек зажглись фонари, стало холодно, и они, даже пьяные, окончательно продрогли в своих лёгких шмотках, когда Серёжа, нащупав в холодной темноте руку Олега, вдруг спросил: — Ты не знаешь, почему Он напал на тебя? Я чувствовал его злость. Что случилось-то? Олег замялся, собираясь с духом, не зная, как сказать. — Да я с Богданой был… Серёжа чуть слышно ахнул и резко повернулся, от неожиданности чуть не столкнувшись с Олегом носами. — То есть вы?.. Охуеть, — не сдержался Серый. Олег сглотнул и молча принялся ковырять дырку на коленке штанов. — Ну… не совсем. Уж у кого, а у Серёжи никогда не было проблем с тем, чтобы складывать слова в предложения, но сейчас на него нашла странная смущённая оторопь, которая, как бацилла, передалась и Олегу. — То есть как «не совсем»? — задал резонный вопрос Серый. От водки лицо полыхало, но Олег всё-таки умудрился покраснеть ещё больше. Обсуждать походы по бабам с пацанами было прикольно, а с Серым хотелось прямо сейчас сквозь землю провалиться. — Ну… Я не до конца… Я… Олег подавился словами и уронил горящее лицо в колени. — …пальцами только, короче, — еле выдавил он из себя. — Ааа, — понимающе протянул Разумовский, потупил взгляд и принялся катать ногой опустевшую бутылку. — И как оно? — Да как-то не очень, — искренне признался Волков. Он уже пожалел, что вообще сказал другу правду. Надо было соврать, но вдруг этот Второй как-то расскажет Серому то, что было, тот уличит его потом во вранье, и всё станет только хуже. Хотя куда уж… — А ей? — Да вроде тоже. Она хотела уже сама мне, ну… А тут влетел твой пернатый, заорал и вышвырнул её. — Прости, что испортил тебе свидание, Волч. Серый отпустил его руку и уставился в пол, поджав губы. — Да брось! — вспылил Волков. — Я больше не буду даже и пытаться. Олег всей пятернёй вцепился себе в волосы и принялся нещадно терзать вихры на затылке. — Почему? — ещё тише спросил Серый. Таким же тихим заговорщическим шёпотом, как в детстве, когда они ещё придумывали друг для друга леденящие кровь истории про воспиталок-оборотней, а потом боялись ночью выйти в туалет. — Да потому что не хочу я, блядь, ни с ней, ни с другими, что тут непонятного-то! — громко прошипел Олег и вскочил с ящика. Пол закачался под ногами, как палуба корабля во время шторма. — Не ори, понял я, — жёстко ответил Серый. Невысказанное «я только с тобой хочу» повисло в воздухе, задышало, запульсировало между ними, как живое. Протянуло руки, запросило срочно что-то сказать, сделать, но Олег не мог, не мог и всё! Не сейчас, не так! Слово ведь не птица, вылетит — не поймаешь, и однажды сказанное уже родится на свет, и его не затолкаешь себе обратно в глупую неосторожную глотку. Вот как сказать словами, что любишь и знаешь сейчас уже, чуешь всеми потрохами, что это на всю жизнь с тобой останется? Да ну, слащавый бред, клоунада какая-то! Цирк или театр, да только Олег совсем не собирался в нём выступать. Это Серый всегда любил сценическое действо: как в десять лет выбил себе роль Феи огня в рождественской сказке про Ёлочку, так с тех пор и понеслось. Над его красным блестящим платьем, похожим на огромный круг ткани, завязанный вокруг шеи, тогда весь детдом потешался, а тот гордый ходил, ему всё нипочём было. Олег не такой — он не будет. А если хранить в себе, запереть накрепко, не говорить, то можно ведь тогда сделать вид, что этого на самом деле вовсе и нет? Серый громко икнул и принялся теребить его за рукав, и только тогда Олег сообразил, что просто залип на несколько минут, глядя перед собой. — Волков! В пьяной голове крутилась мысль, быстро, как волчок, мелькая блестящими боками, и Олег всё никак не мог ухватить её, остановить этот бег. Фея огня… Пожар. Точно! — А как же пожар? — спросил Олег. — Ну, тот, с твоих рисунков. Серый крупно вздрогнул всем телом, вскочил и заходил по их закутку, путаясь в ногах. Потом вдруг сел опять, выдохнул, обхватил себя за плечи своим детским жестом и заговорил: торопливо захлёбываясь словами, так, словно внутри у него открыли кран: — Хорошо, я расскажу, да, надо, ты должен знать. Когда мне было девять, появилась Белка. Помнишь Белку? Большая такая, лохматая, с чёрными пятнами? Конечно Олег помнил: они вместе её подкармливали остатками обедов через дыру в заборе. — Тебя тогда ещё не было на «Радуге», и я очень к ней привязался. Как-то раз мы с ней гуляли на заливе, тогда ещё можно было одним. Я сидел на перевёрнутой лодке и бросал ей палку, а она носилась по берегу за этой палкой, счастливая такая. А тут смотрю, бежит без палки уже, а следом трое пацанов, не из наших, камни в неё кидают. Один ей по голове попал, Белка завизжала — и ко мне, а там сети рыболовные сушились, она и влетела прямо в одну из них, запуталась. Я кричу пацанам: «А ну, не трожьте её!» Они окружили меня и задирают: «Слышь, сопляк, тебе чё, больше всех надо?» И тут я чувствую, что зверею и сейчас будет что-то страшное, что-то непоправимое. Надеялся, может, уговорю их, миром разойдёмся. Кулаки выставил, решил, что лучше пусть меня просто побьют как обычно — и всё. Говорю им: «Просто не трогайте собаку». А они про Белку и забыли уже — на меня пошли: ладно, мол, сам напросился. Я бегом к сараю, где снасти хранились, я там часто играл, когда на заливе гулял, каждую доску знал, лучше, чем комнату свою, наверное. Они вбежали за мной, там внутри темно, а я на ощупь доску в углу отодвинул — и вылез. Запер сарай снаружи на щеколду, хотел убежать, внутри всё клокотало, сунул руку в карман — нащупал спички. Дальше я ничего не помню. Очнулся: столб огня до неба, такой же, какой был, когда наш дом горел. И крики. Олег, я слышал, как и они кричали, они и сейчас стоят у меня в ушах, эти крики. Не человеческие. Животные. Люди не должны такие звуки издавать. Я хотел открыть сарай, спасти их, но там уже всё было в огне, и я не смог даже подступиться к нему. И тогда я просто зажал ладонями уши и побежал. Я сбежал, как трус, Олег! Как убийца с места преступления. И никому ничего не сказал. Ко мне потом приходил мент: высокий, усатый такой, и я ему соврал, что ничего не видел. Я вспомнил тот, первый пожар, и мне стало так жутко, Олег: а вдруг это тоже я? Вдруг я тогда и поджёг наш дом и сам этого не помню? И мама с папой и Маргоша погибли по моей вине? У меня ведь была младшая сестра, Волче, а я сейчас даже и не помню, как она выглядела. Ей было всего семь месяцев, и я тогда жутко ревновал маму, потому что она почти всё время проводила с ней. Маленькая эгоистичная сволочь, вот кем я был, — зло закончил он и умолк, измученный и разбитый. — И поэтому ты мне не рассказал… Сергей мелко и часто закивал, прикрывая глаза, его рыжая голова затряслась, как у болванчика, и это могло показаться даже смешным, если бы он только что не признался в том, что сжёг троих людей заживо. — Я и сейчас зря тебе это сказал, да только мне уже терять нечего. Ты ведь теперь точно не захочешь… Серёжа улыбнулся, криво и страшно. — Не захочешь теперь… быть с убийцей. Серый сглотнул и нервно заправил длинные пряди за пылающее ухо. Олег посмотрел на дрогнувший острый кадык, в эти, чёрт их дери, невозможные синие глаза, бездонные и пустые одновременно — и не нашёл, что ответить. Слова теснились внутри так, что горло перехватило, но всё, что он хотел сказать сейчас, казалось кривым, убогим, неправильным, недостаточным. И тогда Олег внезапно понял, что нужно — сделать, поэтому просто взял и поцеловал его. Зажмурив глаза и крепко прижавшись губами к чужим губам. Вместо всех слов. Серый замер, только удивлённо заморгал — его ресницы защекотали лицо, как крылья бабочки, почти невесомо, — но не отстранился. Его губы были на вкус как водка и колбаса, и, наверное, из-за этого Олегу казалось, что он целует себя самого, свою часть, которую он несколько мучительных долгих месяцев назад потерял — и сейчас наконец обрёл её снова, слился с ней, стал одним целым, исцелился. Так вдруг сделалось легко, и море по колено, безрассудно, и всё по плечу. На какой-то краткий миг ему даже показалось, что Серый улыбается в поцелуй. И тогда, только сейчас, нужные слова, наконец, нашлись. И он, обхватив ладонями чужие впалые щёки и крепко прижавшись лбом к горячему лбу, произнёс их: — Я знаю, я верю, что в том, что случилось, ты сам виноват меньше всего. Разумовский моментально отпрянул, будто обжёгшись, глянул на Волкова снизу вверх отчаянными глазами и облизал припухшие губы. Он всё ещё умел смотреть так, хотя они давно уже были с Олегом почти одного роста. — Это значит да? Олег больше не стал придумывать слова: он просто поцеловал Серёжу ещё раз. И на этот раз Серёжа ему ответил.