Бессонница

Ловушка.

«Я очернял свою юность

самой пошлой из мечт...»

Олег проснулся ещё до побудки. До того, как Ольга Николавна, тяжело переваливаясь на отёчных ногах, обходила каждую комнату, зажигая свет с громким: «Всееее встали!» Именно так всегда к ним на «Радуге» и обращались: безлично и в прошедшем времени. Было воскресенье и их очередь дежурить в столовой, а это значит, что хотя бы на один день они не подчинялись обычному стадному распорядку, а таскали мешки с продуктами, кромсали картошку к обеду и мыли горы посуды. Волк спросонья протянул руку: хотелось дотронуться до тёплого Серёжиного плеча, но чужая половина кровати была пустой и холодной. Олег откинул кусачее даже через пододеяльник одеяло и сел, спустив босые ноги на холодный протёртый до дыр линолеум. Сон мгновенно улетучился, в груди кольнуло тревожной иголочкой: Серый никогда не вставал раньше него, вот так, без побудки. Светлело. Тёмно-серую муть сентябрьской ночи словно кто-то постепенно разбавлял водой, как краску в стакане. Разнеженная в тепле кожа покрылась мурашками. «Брр…» Олег поёжился, протянул руку и осторожно потрогал облезлую чугунную батарею: чуть тёплая. Шёпотом чертыхнувшись, мгновенно влез в треники и футболку, сунул ноги в тапочки и пошёл искать друга. «Друга»… В голове всплыла вчерашняя размолвка: яркие картины унижений, беспомощность, свадьба ещё эта… Олег вцепился себе в волосы и чуть не взвыл от отчаянья. Он опустил руку в карман и нащупал пластиковое кольцо. Как можно скорее, не дав себе возможности подумать и начать сомневаться, выбросил его в мусорное ведро. «К чёрту».

***

Серый нашёлся в гостиной — так домовцы называли просторный холл с огромным убитым угловым диваном, несколькими креслами разных расцветок, кривобоким рассохшимся шкафом и низким столом, где по вечерам смотрели телевизор и играли в игры. Серый, подперев рукой щёку, в задумчивой позе сидел над разложенными шахматами. В трёх футболках, надетых друг на друга, растрёпанный, словно нахохлившийся воробей, осунувшийся, он выглядел так, будто вообще не спал эту ночь. Когда-то добротный набор из дерева, подаренный спонсорами «Радуги», от времени и неаккуратного обращения превратился в чёрт-те что: доска была исцарапана ножами и исписана ручкой, а несколько потерянных фигур кто-то заменил детскими пластмассовыми солдатиками. Серый рассеянно вертел в руках одного из таких солдатиков — в чёрном военном френче, — хмурил брови и кусал губу. Подошедшего Олега он, похоже, сначала даже не заметил. Олег прокашлялся, и Серый отмер: повернулся к нему, и морщинка между темных бровей растаяла: — Олег, ты же умеешь играть? Научишь меня паре трюков? Так, для общего развития? Олег с радостью согласился. Да чёрт возьми, он бы сейчас и Луну с неба достал, и билет в Эрмитаж, и волшебные черевички, лишь бы забылось то, вчерашнее, что стояло в горле комом невысказанных слов. — А кто белыми? — Пока никто. Давай будешь ты? Не то чтобы Олег прилично играл. Пришлось экстренно вспомнить всё то, чему его учил дед. Давно, ещё в прошлой доприютской жизни, ему не жалко было времени на внука, и они играли почти каждый вечер. — Вот смотри. После того как их пешки встали лицом к лицу, Олег повёл коня на f3. — А теперь ты повторяешь мой ход. Серёжин солдатик с автоматом в руках шагнул на f6. На тринадцатом ходу Олег загнал чёрного ферзя Сергея в ловушку. Взмокшая майка прилипла к спине, на висках выступила испарина, голова разламывалась от напряжения, но он таки вспомнил тот трюк из детства, которому дедушка из раза в раз обучал его. — Это называется «ловушка Рубинштейна». Мой белый конь идёт на d5. Смотри, я выиграл важную пешку в центре, а ты не можешь взять моего коня, потому что твой чёрный ферзь будет пойман. Олег был горд собой: что вспомнил, оживил ещё одну маленькую частичку той, домашней жизни и смог поделиться ею с Серёжей. Пешка Серёжи без колебаний сбросила белого коня с доски, легкомысленно открыв доступ, и Олег тут же загнал чёрного ферзя в ловушку. — Всё, сдавайся! Только вот Серый почему-то расстроился: закусил губу, скрестил руки на груди, обнимая себя за плечи. Олег привычно потянулся вперёд, через стол, чтобы обнять его, но Серый колко зыркнул из-под чёлки и отодвинулся. «Так…» Внутри всё вскипело от негодования. — Ты же сам просил научить тебя? — Я вовсе и не обиделся, — соврал Серый. — Пойдём на столы накрывать, а то не успеем. И одним движением смахнул фигуры с доски. И вроде всё было по-прежнему, они всюду были вместе: просыпались, сонно переглядываясь и, путая тапочки, сталкивались локтями у рукомойников, садились рядом за завтраком на узкую лавочку так тесно, что прижимались бёдрами, Серый по-прежнему скидывал Олегу в тарелку лук, потому что ненавидел его, и позволял носить до школы свой портфель. Вместе они выкатывались на спортплощадку после уроков, где Олег подтягивался на турнике, бегал и отжимался, а Серый, завернувшись в его свитер, рассеяно черкал что-то в своём блокноте на пружинке. Но Олега было не обмануть, не задурить этими маленьким привычными вещами, которые усыпляли своей неизменной, почти гипнотической последовательностью: между ними поселилось холодное колкое отчуждение. Неявное — подспудное, как вода, замёрзшая на самой глубине. И источником этого отчуждения был Серый. Они, как и раньше, спали, держась за руку, но теперь первым руку протягивал всегда Олег, а через три дня его протянутая рука так и не встретила вечно холодную ладонь Серёжи. Олег сжав зубы, подождал и убрал свою под одеяло. На душе стало тяжело и пакостно.

***

Вечером Олег нашёл его. Серёжа в оранжевой футболке читал, занавесив лицо длинными спадающими волосами. Сидел, склонившись и неловко поджав под себя ногу. Раньше Олег бы отругал его за такую позу, взял бы за плечи с выпирающими косточками и своими руками распрямил бы чужую спину. Теперь же он просто стоял и смотрел, ощущая мучительную неловкость. Когда-то, ещё совсем недавно, для него не было проблемой прервать уединение Серёжи — он знал, что Серый ему всегда рад, а теперь он неловко переминался с ноги на ногу и не знал, что сказать: — О чём читаешь? — решился он наконец. Серёжа вздрогнул, поднял голову от книги. Зрачки синих глаз расширились — наверное, потому что Серый отвернулся от света: — Об Ахилле и Патрокле. Он неловко потеребил пальцами страницу. «Опять эти древнегреческие чудики». — Ну и как, интересно? — поинтересовался Волков и в очередной раз отвесил себе оплеуху за тупой вопрос. «Если бы я каждый раз бил себя по лицу за сказанную глупость, всегда ходил бы со щеками цвета борща». — Очень, — коротко ответил Серый. — Только в этой книжке многое недоговаривают. Олегу интересно не было. Потому что ну что у него общего с двумя мёртвыми мужиками? С этим Ахиллом — разве что сухожилие, которое он однажды потянул. Больно было пиздец. — Пойдёшь курить? Очень хотелось выманить Разума из его кокона. — Нет, спасибо. У Олега едва не отпала челюсть: когда это Серый отказывался от сигарет? Да ещё и спасибо говорил за это. Чёрт, дикость какая-то. Кто этот парень и куда он дел Серёжу? Но Волков и не думал отставать. Чёрт, друзья они или нет? Он что, даже от пыльной книжки его оторвать не способен? Надо сразу зайти с козырей. — Может, клею нюхнём? У меня есть, и тебе вроде тогда понравилось, — галантно предложил Олег. Серый только раздражённо закатил глаза в рыжих ресницах: — Да, а потом я заблевал пол у директорского кабинета. Что ты пристал, Волк, что ты от меня хочешь? «Да тебя я хочу, тебя: внимания твоего, хочу, чтобы ты смеялся над моими шутками, клал мне подбородок на плечо, брал меня за руку, жался ко мне в минуту опасности, жарким шёпотом на ухо рассказывал свои секреты…» Всё это дико хотелось сказать Серёже, но вместо этого Олег хмыкнул, отвернулся и зашагал прочь. Ещё одна ложь, ещё один побег… Правда же была одна: он хотел Серёжу, неотступно, почти маниакально, с той самой ранней поры, когда просыпается в юном человеке эта могущественная, злая и притягательная сила. Та, что заставляет застывать на месте, как прикованного, любоваться худой щиколоткой, трогательно выглядывающей из-под закатанных джинсов, плавным изгибом доверчиво подставленной шеи, открывшейся полоской голого живота, ямочкой на щеке от улыбки. Им по одиннадцать. Сонное летнее безделье, тарзанка и несколько старых покрышек — вот и все развлечения на площадке. — Олег, а давай вдвоём, хочешь? Конечно он хотел. Глядя на них, никто бы не мог предположить, что в их странном дуэте верховодит невысокий худенький Серёжа с задумчивым лицом художника, а Олег доверчивой дурной псиной к нему ластится, подлезает под руку: я здесь, прикоснись, приласкай, обрати внимание. Серёжа вёл — Олег вёлся. И был бесконечно счастлив. Так было всегда, с самого первого дня. Волк был сильный. И, ощущая в себе эту дурную юную силу, он не знал, куда её приложить. Серёжа всегда знал. Он задавал направление, тонкими пальцами крепко сжимая и чуть дёргая ошейник в нужную сторону. С Серёжей было спокойно. А ещё с ним никогда не было скучно. От скуки Волк начинал дуреть и, бывало, ввязывался в драки только от этой маеты: некуда деть себя. Под кожей, в мышцах, словно зудело что-то. Наверное, Олег просто рос. Про таких, как он, говорят «ранний». Он был высокий и широкоплечий, вытянулся чуть ли не быстрее всех в классе, мятые школьные брюки с пузырями на коленках вечно были ему коротки, рубашки — жали в плечах и угрожали разойтись на спине. На смуглом лице уже в тринадцать полезла тёмная жëсткая поросль. Олег нравился девочкам и хорошо это знал, но… — Иди ко мне! Серёжа поманил пальцем, встал на цыпочки на шине, дотянулся до деревяшки перекладины и повис. Майка поползла вверх, открыла впалый незагорелый живот. Олег тоже залез на шины и схватился за ручку широкими мозолистыми ладонями, аккуратно сместив узкие кисти Серёжи ближе к центру. Они оказались нос к носу: раскрасневшийся от жары Серёжа улыбался. Они соприкасались телами, висели, вместе парили в горячем воздухе. Близко, слишком близко. Синяя выпуклая венка трепещет на шее, капелька пота на виске блестит (эх, тронуть бы её языком, ощутить на вкус, покатать на языке), тёмные грозовые крапинки на васильковых радужках глаз, чуть запылëнный веснушчатый нос. Веснушки на нём — словно брызги шоколада на молочно-бледной коже. «Почему сердце колотится как сумасшедшее, я же не бегал?» — Толкайся, Волче! — командует Серёжа. Олег отталкивает ногой покрышку. Вперёд. Впечатывается в Серёжу. Чувствует в один миг всë: терпкий запах пота от футболки, горький — сигарет, цветочный шлейф шампуня и ещё — неуловимый, чистый — самого Серёжи. — Сильнее давай, Олег! — командует Серый, и Волк ловит покрышку ногой, отталкивается ещё. Они раскачиваются вдвоём, летят, сталкиваются телами, сплетаются ногами, рассекая знойный июльский воздух, взмокшие и счастливые. От каждого касания тел Олегу почему-то мучительно хорошо, от странного распирающего чувства счастья и полноты ему как будто не хватает воздуха, чтобы вдохнуть. Серёжа хохочет, запрокидывает растрëпанную рыжеволосую голову: «Ещё! Выше!», открывая белую шею. На шее кожа тонкая, перламутровая, как ракушка изнутри. Олег крепче обвивает его ногами, неловко утыкается носом в местечко под челюстью. Наконец делает быстрый вдох — и живот скручивает сладкая судорога. Ослабевшие вмиг руки разжимаются, выпускают вспотевшую ручку тарзанки, и он летит вниз, на землю. Олегу двенадцать, и он опускает глаза в общей мальчишеской раздевалке, старается не смотреть. — Волч, подержи мои шорты, пожалуйста, опять они наши крючки позанимали. Мелькают голые ноги, выпуклые косточки на щиколотках, как у оленёнка. От красных шортиков, что Олег прижал к себе, пронзительно и одуряюще пахнет Серым. Так, что почти неприлично. Ему становится жарко, хотя в раздевалке давно уже не топят. Эти шортики на поле действуют на Волкова как красная тряпка на быка. Он следит за ними глазами почти неотрывно и получает мячом в лицо. В медпункте потом заклеят, а Серый («Где болит?») прохладно и терпеливо подует на распухшую переносицу, и ему совсем не обязательно знать, что этот его сладковатый, нежный, немного пряный запах мерещится Олегу перед сном, словно пропитывает ноздри, заставляет хотеть сделать с Серым что-то такое, чего никогда и ни за что нельзя делать с друзьями. Олегу четырнадцать, и он осознанно не ходит со своим другом в общую душевую, придумывая самые глупые предлоги. Он трогает себя под одеялом, умирая от стыда и от того, как хорошо прикасаться к себе и мечтать о том, что не его собственные, а чужие прохладные руки гладят его по груди, по животу, как правильно ощущается на бёдрах вес чужого тела. Представляет, как сладко — до обморока — можно было бы целоваться, проникая языком в чужой горячий и влажный рот, вылизывать изнутри мягкую шёлковую слизистую щёк, гладить твëрдые рёбрышки нëба, несмело касаться языком острых кромок зубов. Он кончает, жмурясь от удовольствия и умирая от стыда. Эти два чувства словно подхлëстывают друг друга, усиливают одно другое, оттого оргазм ещё ярче, и это тоже невыносимо стыдно. Утром он не может смотреть Серому в глаза. Он встаёт ещё до побудки, кое-как натягивает треники, курит и идёт на спортплощадку. Только тренировки и спасают. — Почему ты грустный такой, Волч? И Олег врёт ему. Снова. Ложь уже легко слетает с языка. Он всё больше увязает в этом, поддаётся своей сладкой привычке. Не может запретить себе мечтать перед сном, не может не зависать, когда Серый, плотно обхватив себя руками, стаскивает майку. — Серый, а хочешь, я тебя тренировать буду? Тогда к тебе не будут приставать, даже если в лазарет слягу. Какой благородный Волк! А сам внутри от стыда корчится. Годами носит в себе этот яд, копит его, как змея, не в силах укусить. Яд со временем переплавляется в мерзкий язвительный голос в голове: — Какой ты хороший друг, надо же. Помогать собрался. А может, расскажешь Серому, что тебе просто хочется его полапать на законных основаниях? Олег сжимает зубы, посылает советчика на хуй. И дружит. Защищает, оберегает, смешит, носит чужой портфель так же привычно, как свой. Наизусть знает, когда у Серёжи какие занятия, и встречает его после. Аккуратно двигает оттопыренные локти ближе к корпусу, показывая правильную технику отжиманий. Берёт руками ногу и выпрямляет недотянутые коленки. И терпит, терпит, терпит… Одиноко и самозабвенно дрочит в душе, мечтая накрыть собой его тело: перевернуть на живот, раздвинуть ноги, мягко касаться поцелуями спины и прохладных ягодиц. Или сразу: обхватить пальцами, жёстко дрочить ему, жадно слушая, как он всхлипывает и просит ещё. А потом приставить головку и замереть. Насладиться этим мгновением, тем, какой он сейчас, под ним. Распластанный, расслабленный, доверчивый и раскрытый. Красивый. Непередаваемо красивый. Сжать его бёдра, прихватить, погладить большими пальцами ямочки на пояснице. И осторожно войти, а внутри до одури тесно и горячо, обжигающе, и ты за шкирку себя держишь, чтоб не сорваться, потому хочешь его невыносимо. До кругов перед глазами, до голодного волчьего воя. Войти до конца, замереть, слиться, сделать своим. А потом оттрахать его быстро, жёстко, так чтобы захлëбывался стонами и ноги разъезжались. Чтоб снова кончил — уже под ним, не прикасаясь к себе. Олег ласкает себя и проклинает свои грубые пальцы. Потому что они — не Его. Серый бы не так прикасался, не так трогал. А реальный Серый, как назло, ласку любит: приобнять, положить на плечо острый подбородок, дыша в ухо, читая с ним один учебник. «Олеж, что ты так долго не перелистываешь, я уже прочитал». А у Олега уже волоски на руках дыбом встали, и шея в мурашках, и сладкая пружина в животе. Любит лечить его, мазать зелёнкой ссадины, дуть на раны, как мама в детстве. Раньше Волк так и думал, мол, нежности ему не хватает, да какое там! — Волч, нагрей мне постель, я в душ пошёл. — Много хочешь, Серый. А сам ложится и греет, ненавидя себя за это. Над ним бы смеялись, не будь он таким сильным и жестоким в драке. Драться Волк любит. А себя самого не любит и не знает, чего хочет, кем станет, когда жизнь выволочет их на свет, как щенят из коробки, и раскидает по разным углам. Он казался самому себе слишком большим, грубым и излишним, как ненужный шкаф из старого советского гарнитура, который принесли и поставили просто так, потому его больше некуда деть. Серый вот умный, а не чует, не видит эти его метания, эти грязные мысли. И хорошо. Нельзя его пачкать, портить своими извращёнными желаниями их дружбу. Такую близкую, тесную, почти братство. Серый не знает, что его Волч каждую ночь вступает с собой в поединок, и это единственная драка, в которой он каждый раз проигрывает. Уговаривает себя, пытается отвлечься чем-то, но из раза в раз схватка становится всë короче, а итог — предсказуемей. В его мечтах Серый соблазнительный и манкий, как инкуб. Распластывается по одеялу, с готовностью прогибается, выставляет округлую задницу, охотно ласкает себя пальцами и смотрит из-за плеча сквозь медные ресницы, по-кошачьи жмурясь от удовольствия. Ему такому невозможно сопротивляться. Реальный Серёжа похож на него — того, ночного — только внешне. «Твой Разумовский…» — мимоходом обмолвится кто-то из воспиталок, а у Олега сердце обмирает и поднимается из нутра жадное: мой, мой, только мой… — Иди со своей Богданой клей нюхай. Сдались мне ваши пролетарские развлечения! Грубоватый окрик вслед выдрал Олега из фантазий. Олег только вздохнул. Опять Разумовский умничает. — Эй, как будто бы ты не один из нас, — скалится Олег в ответ, ещё надеясь закончить всё шуткой.