Бродяга

На самом деле умереть ради близкого человека не трудно. Гораздо труднее ради этого человека прожить жизнь.

Иногда он думал, зачем уступил этому лощеному надоедливому мужчине. Его одежда, изорванная, местами выгоревшая на солнце, лицо, сокрытое маской, лохмы, грубо собранные в подобие прически, которые он так и не обрезал, ибо в какой-то момент решил, что все бессмысленно, кроме солнца над головой и хорошего вина. Что нашел в нем этот Вэнь Кэсин? В нем, в объятиях, которые он никогда не открывал для него. Вэнь Кэсин вторгся в его жизнь, вломился, словно последняя яркая и такая пьянящая весна. Чжоу Цзышу застонал, где-то рядом спал ребенок, чудом выживший в бойне своей школы. А они наслаждались жизнью, словно проклятые. Возможно, так и было. Он не снимал одежды, не разрешал себя целовать, отвернув голову, но Вэнь Кэсин ласкал его умело, прислонив к дереву, вызывая отклик в истощенном теле, он явно был опытнее своего партнера. Когда он подошел неслышно и обнял со спины, недвусмысленно намекая, что готов предложить свои услуги и снять напряжение после боя, Чжоу Цзышу помедлил всего мгновение. И его хватило, чтобы инициативу уйти перехватили — чуткие, напряженные и такие внимательные руки. Они скользнули, обхватив талию, оглаживая поверх одежды, лаская, и Чжоу Цзышу закрыл глаза, позволяя удовольствию заслонить прошлое хотя бы на мгновение. Он знал о такого рода забавах, в конце концов, он жил во дворце — этом гадюшнике, полном самых разных тварей. Но был ли опыт у главы Тяньчуан? Он провел годы, убивая за своего императора, затянутый в чужую волю, словно скованный ножнами клинок, беспомощный что-либо изменить, теряющий человечность. Способно ли было его заледеневшее сердце почувствовать хоть что-то? Он не пытался даже вспомнить что это такое — влюбиться, назвать кого-то своим. Рядом умирали его братья. А сейчас умирал он сам. Так что имело смысл этой весной? Его последней весной на земле. Он хотел хотя бы почувствовать, что это — пряное вино жизни, крепко замешенное на страсти, удовольствии, чужом тепле. И этот Вэнь был просто вариантом, который попался под руку и не испугался его облика и манер. Был кем-то, кому стал интересен простой нищий. Возможно, дома его ждали красавцы и красавицы, а он был только прихотью. Какая разница? Следующей весны просто не будет в его жизни. Так почему бы не уйти, вкусив наконец чужое тепло, забыв на несколько минут тяжесть бремени, от которого сгибалась его спина под лохмотьями нищего. Чжоу Цзышу ощущал себя живым в этот момент до остроты, от которой слезились глаза, пока руки его случайного любовника ласкали, сжимали и гладили головку. Он судорожно выдохнул, когда Вэнь Кэсин развернул его к себе лицом и опустился на колени. Ноги едва не подогнулись, когда чужие губы сомкнулись на члене и продолжили ласкать его. Чжоу не мог посмотреть на него, это означало бы принять эту ласку, его руки безвольно висели вдоль тела, и казалось, держит на ногах его только дерево позади. Красивое лицо партнера, едва освещенное светом молодого месяца, вызывало мучительное желание прикоснуться к нему, но Чжоу Цзышу отводил взгляд и поднимал глаза к черному, будто бездонному небу. Вот он — потерянный росток на дереве своей школы. Растративший впустую свою жизнь, ненужный, опустошенный. Что ему терять? Отчего так страшно подпустить кого-то ближе длины меча? Ирония ситуации заставила губы дрогнуть в улыбке, его могли убить сейчас, но он разрешил пользоваться собой, своим телом, променяв безопасность и честь на несколько минут обычной человеческой слабости. Месяц заволокли облака, но Чжоу Цзышу смотрел в небо, отдавая себя этому мгновению, не смея моргнуть, чувствуя, как слезятся глаза. Какая разница, когда он умрет, если он уже потерял себя? Оргазм сделал ощущения острее и смазал сожаления. — Ты получил, что хотел, — он наконец посмотрел вниз, замечая, какими алыми стали губы его настойчивого Благодетеля. — Теперь оставишь меня в покое? Вэнь Кэсин обиженно улыбнулся, он действительно только что отлично постарался. И, кажется, заслужил нечто большее, чем подчеркнуто скучающий уставший тон. Будто и не стонал только что в его руках этот непонятный скрытный мужчина, будто не трепетал, охваченный страстью, не силился сдержать стоны, безвольный сопротивляться ласкам. — Нет, я получил еще не все, — игриво ответил Вэнь Кэсин, поднимаясь с колен и отряхивая одежды. Чжоу Цзышу покачал головой и пошел к костру. — Есть хочу, покормишь меня? — Жди, может быть, в следующем году, — насмешливо ответил он вслед. Его недавний партнер обернулся и просто посмотрел на него, и Вэнь Кэсину показалось, что в неверном свете далекого костра взгляд бродяги был пропитан странной горечью. — Хорошо, — согласился он. А затем беззаботно усмехнулся и отхлебнул вина. Его полупустой кувшин стал совсем легким и почти не отягощал пояс. Пояс, который он так и не дал развязать. Руки Вэнь Кэсина он оттолкнул довольно жестко, и тот не стал настаивать, позволяя одеждам остаться на плечах своего хозяина. В конце концов, если закрыта дверь, можно залезть в окно. Никто в Долине Призраков не чурался простых удовольствий, в отличие от лицемеров-праведников, призраки прекрасно понимали, как коротка жизнь, и наслаждались каждой ее минутой. Но хотя Вэнь Кэсин не верил в скромность и добродетель, он уступил, потому что опасался, что если будет настаивать, этот странный человек его оттолкнет и снова попытается раствориться в темноте. — У меня с собой хорошее вино, — он нагнал своего спутника и подстроился под его легкие шаги. Тот оценивающе на него посмотрел и улыбнулся, едва приподняв уголок губ, будто открытая улыбка тяготила его. Вэнь Кэсин внезапно поймал себя на мысли, что не видел его улыбки, но он видел его меч и шаги, повторить которые не смог бы никто из живущих. Кем же был этот бродяга? Что он нес в своем сердце, что так тщательно скрывал под этой нелепой маской? Несколько минут назад, когда он держал его у дерева, вытворяя то, что обычно делал для забавы, Вэнь Кэсин почувствовал неподдельную дрожь и искренность в том молчании и попытках сохранить контроль. Его игра обрела другие грани, будто мутное озеро внезапно получило приток свежих вод. И хотя его не покидало ощущение, что красота владельца «Белого покрова» скоро станет ему доступна, был ли сам владелец доступен кому-либо до него? «Золото и в грязи блестит», — вспомнил он старую поговорку.