Бродяга

Вэнь Кэсин с интересом наблюдал за предметом своих мыслей. Тогда, на улице, он разглядел в нищем утонченность, будто проблеск солнечного луча в дождливый день. Этот странный мужчина небрежно уходил от атак пурпурного демона, вытанцовывая в пыли свои легкие шаги. Но не в момент боя, он ссутулил плечи и виновато улыбнулся, он выглядел совсем как обычный бродяга и казался младше. Или старше? Вэнь Кэсин не мог точно понять его возраст, но кое-что он видел, и не смотря в лицо — тонкую талию, длинные ноги. Даже если его новый знакомый кашлял периодически, вероятно, приобретя болезнь легких из-за образа жизни, это не портило его манер и умения держаться. Он был изгоем какой-то школы? Внебрачным сыном? Многое может исчезнуть из облика человека, если он живет на улице, спит где придется, но техника боя — элегантная, почти неуловимая — этот стиль не мог быть приобретен случайно, подсмотрен или украден. А еще он был строптив, несговорчив и груб. Подчеркнуто груб. И недоверчив. Вздохнув, Вэнь Кэсин посмотрел на небо, близился рассвет. Он играл на флейте всю ночь и его духовные силы были слегка истощены. Но мелодия должна была помочь его спутникам восстановиться. «Посмеешь ли ты утром быть таким же холодным со мной?» Неприятности шли за их мальчишкой следом, как дождь за ветром. И хотя его новоиспеченный защитник едва мог продержаться один полноценный бой, он все равно вел его к друзьям отца, исполняя обещание, данное случайному встречному. Это подкупало обычно холодное сердце Вэнь Кэсина. Безрассудная смелость и преданность, которые он звал абсолютной глупостью, в исполнении этого бродяги вызывали давно забытое ощущение правильности. Будто тот видел свой путь в темноте этого прогнившего мира. «Но все же какая глупость. Какая восхитительная глупость…» В мире Вэнь Кэсина не было таких людей, способных бескорыстно жертвовать собой, защищать и помогать, безусловно принимая сторону, если это не выгодно, и тем более, если это опасно. Взгляд скользнул по изношенной темно-синей одежде, какой бы объемной она ни была, а все равно не скрывала явную худобу своего обладателя. «При случае одену тебя в другую». Он мысленно одевал и раздевал этого несносного упрямца уже пару десятков раз после того случая у дерева, но повторить это вне грез не удалось. Они попадали в неприятности, едва избегали опасности, застревали где-то в глуши, а еще вели с собой ребенка, который пугался собственной тени и, кажется, был еще совсем слаб. «Говорят, если хочешь кого-то приручить, избалуй его», — Вэнь Кэсин отхлебнул вина, сделав паузу в мелодии, и посмотрел на верхушки деревьев, охваченные всполохами рассвета. «Баловал ли тебя кто-нибудь до меня?» Он снова играл мелодию, и она разносилась над предрассветным озером, лаская слух. «Я буду подкрадываться к тебе медленно, шаг за шагом или… найду случай сорвать с тебя маску, внезапно, когда ты не ждешь». Он не увидел, но почувствовал, что его спутник проснулся. Чжоу Цзышу посмотрел на него, и нечто похожее на удивление промелькнуло в его взгляде. Этого было достаточно для Вэнь Кэсина, он понял, что целая ночь игры стоила этого момента. Он поймал этот взгляд и улыбнулся в ответ, зная, что услышит: «Я не просил тебя играть всю ночь». Сердце этого мужчины было теплее, чем его слова. Но держал он Вэнь Кэсина по-прежнему на расстоянии вытянутой руки. Не давая коснуться, даже случайно. «Боишься, что сердце твое растает, или боишься быть узнанным?» Вэнь Кэсин правил повозкой, вынужденный исполнить роль прислуги, пока двое его спутников наслаждались поездкой, хотя внешне это было нелепо и раздражало, где-то в душе он смеялся. Чжоу Цзышу провел его, использовал как ему удобно и выглядел при этом, как оскорбленная добродетель. Взгляд зацепился за синие цветы у дороги — неприметные в высокой траве, едва видные с повозки. Их не дарили влюбленным и не растили в саду, но Вэнь Кэсин запомнил их. «Так вот, что это — увидеть человека в толпе… своего человека». Чжоу Цзышу дремал в повозке, положив голову ему на колени, спал ребенок. Вино кончилось, и это печалило. Дорога была ухабистой, и смутная боль от гвоздей отдавалась в теле — это мешало уснуть. Их вез прилипчивый спутник, наверняка уже уставший править повозкой на жаре. «Что за странный человек — этот Вэнь Кэсин…» Прикрыв глаза, Чжоу Цзышу ощущал его жадные руки на теле, не смотря ему в лицо, он чувствовал, как тот улыбается всякий раз, глядя на него, стоит ближе, чем нужно, говорит с другими интонациями, защищает, не спрашивая и не сомневаясь. Треснувшие губы тронула улыбка. «Поздравляю тебя, кажется, ты кому-то понравился», — хотелось хохотать над собственной глупостью. Чжоу Цзышу очень много пил в последнее время, чтобы забыть — о боли, о прошлом, об ошибках. В его прекрасных планах на жизнь значилась та лестница, позволяющая греться на солнышке, он отвоевал ее у черного кота, как и дешевое, но сладкое вино. Его тело отказывало, все последние бои слишком обессиливали повреждённые меридианы. Искусство школы четырёх сезонов умирало вместе с ним. Он знал это, не знал только, что будет сожалеть о том, что вскоре не сможет ощущать и солнечное тепло, и вкус вина, и свежий ветер утром. Будет ли он сожалеть о том, что случилось тогда, у дерева? Улыбка стала едва приметной, он закрыл глаза. Вряд ли. В том моменте была жизнь. Настолько яркая, дерзновенная и красивая, что, кажется, за все время свободной жизни он не чувствовал себя настолько цельным. «Небеса играют с грешниками, вероятно, еще один котел будет не лишним к моим грехам». Он погрузился в медитацию, чтобы хоть как-то выдержать этот путь. Руки снова немели, и от голода совсем не осталось сил. Этот Вэнь Кэсин заметил его шаги — какая ирония. То, что он показал, было одной третьей частью того, что он когда-то умел. «Воистину заметил узоры на снегу, до того как их замело ветром».