Заберег

Эш пришла в себя от удушья. Первое, что она почувствовала, — не боль, а тяжесть. Кто-то огромный навалился на неё, прижал к чему-то тёплому и живому, и это «что-то» пульсировало, дрожало, дышало. Второе — вонь. Сладковатый, тошнотворный запах гнили и кислоты забивал ноздри, вызывал рвотные позывы, но сделать ничего было нельзя — тело не слушалось. Она открыла глаза. Вокруг было темно, но не черно — какой-то красноватый полумрак, пробивающийся сквозь решётки и трубы. Она лежала на боку, скрючившись, и не могла пошевелиться. Не потому, что была связана — мышцы просто не слушались, будто парализованные. Только глаза двигались. И сердце. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. Эш попыталась закричать — из горла вырвался только хрип. Где-то рядом, почти над ухом, раздалось шипение. Длинное, медленное, с металлическим оттенком. Эш замерла. Слева, в красноватой полутьме, что-то шевельнулось — огромное, белое, с длинными конечностями и хвостом, который обвивал её тело, прижимая к стене. Тварь. Та самая, что растерзала Саманту. Она была здесь, рядом, и не убивала Эш. Зачем? Почему? Вместо ответа существо склонило голову, и Эш почувствовала, как что-то тёплое и липкое капает ей на лицо. Слюна. Или слизь. Она стекала по щеке, пахла тем же сладковатым гнильём, и от неё начинало неметь лицо. — Не надо, — прошептала Эш. — Пожалуйста... Тварь не поняла. Или поняла, но ей было всё равно. Она разжала хватку, и Эш смогла — наконец! — пошевелиться. Но радоваться было нечему. Она лежала в узком пространстве — между горячим корпусом реактора и стеной корабля. Трубы, кабели, вентиляционные шахты. Технический отсек. Самый низ «Бурана», куда никто из экипажа не спускался годами. Сюда забирались только андроиды и ремонтные дроиды. Человек не пролез бы в эти щели. Но тварь пролезла. И протащила Эш за собой, ломая ей рёбра, выворачивая суставы, не обращая внимания на её крики — там, наверху, она кричала, пока не потеряла сознание. Теперь она была здесь. С монстром. В сердце корабля. Тварь отошла на несколько шагов — насколько это было возможно в тесноте отсека — и замерла. Эш увидела её целиком: белая, больная, с трещинами на хитиновом панцире, из которых сочилась зелёная жидкость. Одна рука висела плетью, сломанная. Хвост волочился по полу, оставляя за собой дорожку слизи. Существо истекало. Умирало. Но его инстинкты всё ещё работали. Из пасти твари вырвался новый звук — низкий, вибрирующий, похожий на пение. Эш показалось, что от этой вибрации стены задрожали. А потом существо подошло к ней и начало... строить. Оно тянуло к ней свои длинные пальцы, но не для того, чтобы разорвать. Оно касалось её куртки, её рук, её лица — мягко, почти нежно. Из кончиков пальцев сочилась слизь — густая, липкая, она обволакивала Эш, как кокон. — Что ты делаешь? — прошептала женщина, чувствуя, как слизь застывает на коже, превращается в плёнку. Тварь не ответила. Она работала быстро, умело, будто делала это тысячи раз. Слизь затягивала тело Эш, формируя вокруг неё овальную капсулу. Сначала ноги — они онемели, перестали чувствовать холод и прикосновения. Потом живот — Эш ощутила, как что-то тёплое разливается внутри, как органы начинают... меняться. Перестраиваться. Плавиться. — Нет... Прозрачная сначала, слизь темнела, становилась непрозрачной, коричневой, с желтоватым отливом. Изнутри капсула была гладкой, влажной, тёплой — как утроба матери. Но Эш знала: это не утроба. Это гроб. Она почувствовала, как её тело перестаёт быть её телом. Кости растворялись, мышцы превращались в питательный бульон, органы перекраивались в нечто другое — в нежную, сочную ткань, которая должна была выкормить... что? Эш не знала. Не хотела знать. Последнее, что она увидела сквозь полупрозрачную стенку кокона, — белую тварь, которая склонилась над ней, и из пасти её, из самого нутра, выскользнула длинная, костяная трубка. Она проткнула кокон, вошла в тело Эш — туда, где раньше была грудь — и начала впрыскивать что-то жидкое, горячее, пульсирующее. Эш захотела закричать, но не смогла. Её рот запёкся, зарос слизью. Её глаза закрылись — веки склеились. Она осталась одна в темноте, тёплая, влажная, умирающая и рождающая одновременно. Где-то высоко, на мостике «Бурана», капитан Шаховский и Клар заканчивали последние приготовления к криосну. Они не слышали ни вибрации, ни пения. Не заглядывали в отсеки, куда не могли пролезть. Они думали, что корабль пуст. В грузовом трюме, под реакторами, в самом сердце старого балкера, созревало новое яйцо. Из бывшего человека, который когда-то ненавидел своего капитана и мечтал о большем, чем просто быть штурманом. Теперь Эш стала гнездом. А белая тварь, истощённая, умирающая, легла рядом, свернувшись клубком. Она выполнила свой долг. Последний в её короткой, болезненной жизни. На следующий день она перестала двигаться. Но под её телом, в коконе из человеческой плоти и слизи, уже дрожало нечто новое. Недоразвитое. Больное. И голодное.