Номер

Ночь штормит, ночь мотает, она задыхается в грубых струях дождя. Барабанная дробь оглушает, не позволяя уснуть. Хаотичные мысли толпятся возле ее постели, поочередно проводя трепанацию. Она истерзана. Так истерзана, что не хватает сил даже дышать. Пока другие сотрудницы отеля ищут этим вечером, чье же они ребро, Кэтрин таращит глаза в потолок. До боли, до горошин слез по вискам, мокнут пряди волос возле уха. Заветный пузырек викадина прожигает ей затылок сквозь синтетическое тело подушки. Такой его клон есть во всех важных местах: рюкзак, карман куртки, бардачок в машине. Никогда не знаешь, когда возникнет острая необходимость засунуть поглубже в глотку пару желтоватых пилюль. Она предусмотрительно распихала их повсюду, только бы суметь вовремя сбежать от боли. Потому что та била внезапно, без предупреждения, тяжёлая ледяная арматура раз за разом врезалась в мышцу, пробиваясь до самой кости. Возможно, ей просто следовало найти того, кто будет каждое утро оправдывать ее существование. Чтобы она не ощущала больше этого тягучего разочарования в себе, этого чувства тотальной бесполезности. Того, кто бы смог спасти ее от этой боли; потому что она застилала собой все. Но все, к кому она успевала хоть немного прикипеть душой, либо умирали, либо в скором времени глядели на нее с отвращением и безразличием. Бессонница голодает переносицу. Глаза режет, но зуд мыслей мешает заснуть. Бессонница всегда приходит из прошлого с целью свести счёты с беглецами, скрывающимися в настоящем от ошибок, долгов и черт знает чего ещё. И сейчас стерва медленно и изощрённо снимает с Кэтрин слой за слоем, оголяя нервы. Это была третья ее ночь. В первую она не могла уснуть бившись в агонии губ Ходжа. Он касался ее везде, стоило только закрыть глаза. Кэтрин металась по кровати, словно в горячке, раз за разом прокручивая в голове прошедшие события. Теплые руки, едва влажные губы на ее губах, море плавящегося жара вокруг. Она внезапно ощутила себя вновь пятнадцатилетней, влюбленной в Тома, мечтающей прожить с ним всю свою жизнь...Вторая ночь плавала в мутной луже самоотвращения, темные прогалы глаз Бейкера, уничтожающие ее раз за разом, холодный тон, грудой свалившийся между ними. Она ненавидела себя за слабость, за то, что позволила ему узнать ее тайну. Ненавидела за вибрирующую дрожь в ногах, когда уставший мозг воспроизводил раз за разом момент поцелуя. На миг захотелось вскочить с постели, кинуться к равнодушному телу двери, закрывшей ее здесь один на один со своими мыслями, резко свернуть шею замку, вырвавшись на волю: в просторную пустошь коридора. Босыми пятками отбивать ритм своего сердца, пока ладони не упрутся в ту, Другую дверь... Кэтрин с силой зажмурилась, прогоняя навязчивую идею прочь. Она не видела Ходжа все эти дни: ни в холле, ни в коридоре, не видела, когда катила свою тележку с химией в один из номеров на его этаже. Уже за метр до ненавистного номера шаг ощутимо замедлялся, она вся обращалась в слух. Пыталась уловить хотя бы малейший сигнал присутствия. Но дверь транслировала лишь тишину. Бейкер словно исчез из комнаты, из отеля, из ее жизни. А может его никогда и не существовало? Кэт усмехается, царапая ногтями предплечье. Мысль о том, что единственный мужчина, поцелуй которого не пробудил в ней отвращение и ненависть, может оказаться плодом ее же больного сознания, царапает изнутри сильнее. Поэтому Кэтрин решительно сметает с себя тонкую гладь одеяла, босые ноги встречают мягкий ворс. Она решительна, неотвратима. Она не больна. Он там. В этом чертовой номере. Спит на спине, и резкая линия челюсти покоится на прохладной подушке, рука величественно приминает край одеяла. Он глубоко дышит, видит сны, в которых все хорошо, в которых нет ее глупого лица, оранжевых пластиковых банок с пилюлями, килотонн боли и километров, отсекающих сразу от всех людей этого мира. Он там, за белой скучной дверью двести тринадцатого номера. Пластиковый ключ тихо клацает, щелчком оповещая от том, что дверь открыта. Кэт даже не замечает, как минует лестничный пролет, бежевый гладкий коридор, пока особенный номер не упирается ей в лоб. Мерцает приветливо в мутном свете коридора зелёный огонек. В номере свет другой. Не болезненно-белый с примесью неприятной желтизны, а мягкий и постепенный. Он расстилается от небольшой прикроватной лампы, стелется по полу к ее ногам, поедаемый возле кончиков пальцев тенями, отбрасываемыми предметами. Поза человека, сидящего к ней спиной, заставляет сердце неприятно сжаться. Полукруг обнаженной спины, разделенной надвое бугорками позвонков, крылья лопаток. Голова, брошенная на ладони. Приглушённый голос замечает: — Замечательная традиция вламываться в мой номер. — Я не вламывалась, у меня есть ключ. Зачем она здесь? Пространство комнаты словно пытается исторгнуть ее вовне, как тело пытается выгнать занозу. Она нелепо-простая в этой старой майке и шортах, которые остались ещё со школьных времён. Огромные окна ощутимо давят своей глянцевостью, рассматривая ее с пристальным осуждающим вниманием. — Кто пришел на этот раз? Горничная, наркоманка или проститутка? Тон уставший, но хлыст фразы лупит мимо и Кэтрин делает шаг вперёд, встревоженная позой отчаяния. Грубость слов не задевает ее, она выслушала достаточно за свою, не слишком длинную жизнь. Ходж зарывается пальцами в волосы, склоняя, голову все ниже и ниже. — Три в одном, — равнодушно бросает Кэтрин в ответ, бесшумно огибая кровать. Что, черт возьми, произошло? Почему он так подавлен? — Уходи, — вялая попытка оттолкнуть выглядит настолько смешно, что девушка, в край осмелев, подходит вплотную, касаясь пальцами растрепанных прядей. — Можешь выволочь меня отсюда. —Она хмыкает, продолжая погружаться пальцами в вихры волос. — А можешь рассказать, что случилось. Кто, если не наркоманка и проститутка выслушает и поймет? Ладонь движется отдельно от нее, как существо, наделенное собственным разумом, перебирается с затылка на шею, осязая выпуклость позвонков, тянется к напряженным плечам. Сухая ладонь ловит ее запястье, резко останавливая. Ходж вскидывает голову и потемневший взгляд рушится на нее метеоритом, оставляя глубокий кратер. Секунды она терпит на себе его сосредоточенное внимание: черты лица острые, под глазами залегли тени. Ходж разлепляет бледные губы, собираясь сказать, как она ему противна, как его тошнит от ее прикосновений, пальнуть в лицо заготовленным «Ты мне никто», чтобы череп раскроило от этого выстрела. Кэтрин не осудила бы его, скорее разделила это суждение, ведь оно было совершенно оправданным. Но вместо распятия он медленно поворачивает голову, поднося ее руку ко рту и едва касается губами тыльной стороны запястья, не разрывая зрительного контакта, внимательно наблюдая, как судорожный выдох срывается с ее губ, искусанных в ночных кошмарах. Сознание рвет о возникшего диссонанса: этот идеальный мужчина касается ее так нежно, будто целует тонкие лепестки сакуры. Сердце с грохотом рушится в пятки, когда он властно тянет ее на себя, заставляя упереться коленом в край матраса, зарывается лицом в идиотский рисунок на ее футболке, вдыхает запах дешевого порошка и крепко обхватывает руками, не позволяя отдалиться. «Я устал, я так блядски устал. Нет ни минуты, чтобы сожаление не пожирало мои внутренности, чтобы не видел его осуждающее лицо, когда я возникаю в очередной раз на его пороге. Нет никого ближе, чем он и нет никого, настолько далекого» Кэтрин чувствует его боль, почти захлебывается ею. «Мне жаль, мне так жаль» Она утешительно касается пальцами его затылка, прижимая ближе, закрывая в ответ руками от всего мира, словно этот купол действительно может помочь. Они застывают так, единым целым, посреди обезличенного пустого номера — постамент адовой агонии, рушащей изнутри. Два малознакомых человека, непонятно как прибившиеся волнами случая друг к другу. Видимо, законы физики сработали не верно, раз два отрицательно заряженных полюса намертво притянуло друг к другу. Кэтрин склонила голову, обхватывая его лицо ладонями, заставила взглянуть на нее. За стеклами глаз клубилась печаль, мутная, давняя. Он смотрел и не видел ничего, кроме собственной боли. Она опустилась еще ниже, осторожно касаясь уголка его губ, невесомо, будто спрашивая разрешения. Руки сильней сжались на ее пояснице, но бессмысленный взгляд по прежнему направлен вглубь своей трагедии. Подушечка большого пальца аккуратно погладила выступ высокой скулы и девушка вновь прижалась к нему губами, на этот раз ощутимее, вкладывая в жест все сострадание, на какое она была способна. Неподвижный рот приоткрылся, ловя очередной поцелуй, Ходж резко подался навстречу, яростно отвечая, выедая из нее оставшийся кислород. Мужские руки скользнули за край футболки, касаясь аксамитовой кожи, поползли вверх, впиваясь подушечками в мягкость тела. Он целовал жадно, точно за секунду до того, как мир вокруг рухнет. Словно больше не будет другой жизни, другого времени, других их. Ни одного шанса. Жар вокруг рос, распаляя воздух. Кэтрин чувствует, как ее заваливает вперед. Секунда и она полностью подмята под горячее тело, ладони на бедрах, ребрах, тянут ткань вверх, оголяя упругую грудь со шпилями сосков. Он отрывается от губ, вопросительно заглядывая в глаза, не желая унизить ее малейшим действием. В расширенных зрачках в ответ плещется лишь лава желания, черный цвет почти поглотил цветную радужку. Она тянет его на себя, пытаясь вернуть на язык вкус горького шоколада. И он без колебаний поддается, врезаясь в рот, языком углубляя поцелуй. Ладони мечутся, по мужскому телу натыкаясь на бугры мышц, резинку спальных штанов, холмы лопаток. Подбородок горит от жесткой щетины, но Кэтрин не обращает на это внимания, мозг в режиме полета, недоступен, как не звони. Она помогает ему избавить себя от футболки и шорт, тянется руками к его белью, но Ходж лишь сбрасывает ее ладонь, стягивая ткань сам. Дыхание дает перебой, когда твердый член неприкрыто направлен на нее. Мужчина разводит в стороны ее колени, наваливаясь сверху всей тяжестью своего нагого тела, горячая пульсация бьет в живот, а губы прикусывают, посасывают, оттягивают кожу шеи, спускаясь все ниже, выбивая тихие вздохи. Кэтрин слегка выгибается ему навстречу, когда дорожка ласк стекает на живот и тут же получает легкий шлепок по бедру. Лежать смирно. Кусать и без того растерзанные губы. Позволить ему расцеловать внутреннюю сторону бедер, лизнуть самую чувствительную плоть. Пальцы сминают хрустящие простыни, колени сжимают мужской корпус, когда размеренные движения выводят на нужной точке узоры. Вздохи сменяются хрипами и тут же сминаются накрывшими губами, немного влажными и теплыми. Кэтрин чувствует, как движется его рука, как раскрываются ее влажные складки; дразнящие движения вверх-вниз почти на грани с вожделеющей болью. — Пожалуйста. — шепчет, вдавливая ногти в широкую спину. Он улыбается ей в губы, убирая руку, взамен входя плавным, но быстрым движением. Вскрик, на этот раз, заглушить не удается, он тут же растворяется в чувстве наполненности и правильной целостности. Дрожь поднимется с кончиков пальцев, покалывая на коже мириадами искр. Он замирает, давая ей время привыкнуть, затем медленно, с оттяжкой выходит, чтобы тут же вернуться нетерпеливым толчком. Кэтрин цепляется за спину, будто потонет, если хоть на секунду выпустит его из рук. Воздуха слишком мало, горячее дыхание смешивается, опаляя лица. Она заполошно толкается навстречу бедрами, пытаясь вобрать в себя как можно больше, влажные волосы липнул к скулам, он шепчет что-то ей в шею, ускоряясь, сжимая пальцами белое бедро, подстраиваясь под ее темп. И время застывает в какой-то одной, совершенно-прекрасной точке, достигнув своего апофеоза. А затем рушится вниз, разгоняясь до небывалых скоростей. Кэтрин чувствует, как он сокращается внутри, и как сжимается плотным кольцом вокруг она. Тело выгибает дугой, в мозгу фейверками взрывается окситоцин, опьяняя похлеще абсента. И снова, и снова, и снова… Наверное можно так умереть. Распираемой изнутри острым удовольствием, граничащим с ноющим отголоском приятной боли. Впервые так желанной, когда лицо, плечи, шея покрываются легкими веснушками поцелуев, а не жирными отметинами засосов, когда пальцы путаются в нитях волос, впервые за долгое время притягивая, а не отталкивая, когда в его движениях нет ничего звериного, несущего разрушение и боль, лишь осознанное обладание. Как вышло так, что ей хорошо с совершенно незнакомым, по сути, человеком? Наверное в этом главный секрет жизни — не узнавай глубже ближнего своего и да не разочаруешься. Мир покачается на темных волнах, длинные пальцы чертят на голом плече линии, изъеденной червями мыслей голове уютно на теплой груди в этой тишине, мягкости сумрака настолько, что сознание падает, наконец, в пропасть сна; кошмары впервые не терзают ее. * Кофейные плотные шторы не пропускают настырные солнечные лучи в пространство номера, но мягкое свечение все равно разбавляет комнату темным светом. Девушка разлепляет глаза, до конца не понимая, почему ее тело разбросано по каждому уголку кровати: обычно прижимистая односпалка не дает такого простора. Взгляд наконец фокусируется на прикроватной тумбе, увенчанной прозрачной вазой с одинокой гортензией. С секунду девушка рассматривает пышные голубые соцветия, пока мысли не окутывают разомлевший мозг. Она в номере одна. Девушка подбирается на кровати, оглядывая предметы вокруг. Ни аккуратно сложенных брюк, ни стакана с водой, ни звуков душа. Пустота и чистота. Ее нагое тело на смятых простынях единственный штрих хаоса в этих стенах, где, кажется, все намертво законсервировано. Она порывисто соскакивает с постели, судорожно ища вокруг одежду. Смятые шорты и футболка находятся в разных местах. Ладони чешутся, от желания распахнуть дверцы шкафа, но страх увидеть пустоту заставляет ее отбросить мысли найти в комнате следы его присутствия. Вместо этого она уходит, бросая постель неубранной. Страх скользкой змеей обвивает шею. Его никогда не существовало. Она бродила, как ненормальная, по пустым коридорам отеля, срывала с себя одежду. Возможно, даже ласкала себя на чистых простынях роскошного номера. Мозг все же расплавился — комнаты с белым потолком теперь должны быть ее обителью. Она могла спуститься вниз, спросить у хостес о постояльце проклятого номера, но вероятность отрицательного ответа гнала ее прочь, в свою пресную каморку, где запах плесени встречал ее верным псом. Она влетает, шарахнув дверью, бросается к постели, в неистовстве сдирая одеяло, отбрасывая в сторону жидкую подушку. Яркой-оранжевый пластик язвой выделяется на фоне белой простыни. Кэтрин таращится на него с минуту, ощущая, как медленно начинает ныть бедро, разгораясь с каждой секундой все больше. Пузырек в дребезги разбивается о стену, рассыпая свои внутренности, как конфетти. * Наоми обожает потрошить номера после богатеньких постояльцев — всегда есть шанс найти что-нибудь интересное. Смятую купюру, нетронутый косячок, забытый флакон дорогих духов или брендовую юбку. Она не брезгует такой добычей, не в том положении. Ночка выдалась относительно спокойная: «клиент» попался возрастной, с отвратительным жирным носом цвета сливы и толстенным кошельком, полным хрустящих долларов. Он с особым пристрастием исследовал изгибы ее тела. Она терпела, хохоча и закидывая в круглый рот алые ягоды. Для таких, как этот старикашка, у девушки была припасена отдельная программа. Она усаживала благодетеля в кресло, наливала ему скотч и устраивала шоу. Медленно стягивала змеиные шкуры чулок, крутила бедрами, оглаживая себя без стеснения во всех местах, роняла бретельки лифа, пока похотливый самец предвкушающие облизывал губы и лакал выпивку. Острый взгляд девицы быстро подмечал, когда стакан пустел. Тогда она плавно приближалась к нему, недвусмысленно обхватывала горлышко бутылки, делая пару скользящих движений под алчущим взглядом и наполняла бокал, ускользала не позволяя схватить себя и усадить на колени. Танец продолжался до тех пор, пока боров не начинал клевать носом, убаюканный возрастом и спиртным. Удостоверившись, что мужчина спит, Наоми быстро и тихо одевалась, шарила по карманам в поисках кошелька; если находила, то вытаскивала пару-другую купюр, а затем с отвращением возвращалась к храпящей туше. Оставался последний штрих. Она, кривясь лицом, стаскивала с себя ажурные трусики и небрежным жестом бросала на спинку кресла — чтобы не было лишних вопросов. Прощально оглядевшись, девушка показала спящему средний палец и тихонько выскочила за дверь. Когда впереди замаячил нужный ей номер, она, напевая под нос легкий мотивчик из репертуара Тейлор Свифт, свернула в приоткрытую дверь. Внутри было пусто и, если не считать постели, все было в порядке. Настроение девушки улучшилось, мало того, что не пришлось ощущать в себе вялый член, так еще и уборка почти не требовалась. На всякий случай, Наоми обшарила каждый уголок, разочарованно сменила простыни и засеменила в ванную. Полотенца аккуратной стопкой лежали на краю тумбы, возле зеркала стоял вырванный из записной книжки лист. Горничная с любопытством приблизилась, хватая находку. Аккуратными буквами на белом листе виднелись всего два слова: Заеду вечером. Х.Б.