Номер

Ты думала, сможешь сбежать от меня? Толчок. Думала, он тебя спасет? Таблетки тебя спасут? Ты никому не нужная. Толчок. Никчемная, злобная сука. Толчок. Лицо директора плывет, сменяясь лицом Оушена. — Ты знаешь, Кэтрин, что ты всего лишь самка? — Черты лица Оушена снова расползаются, складываясь в юное лицо Тома. — Тебе просто нужно быть красивой, вкусно пахнуть, стань мягкой, Кэтрин. Она пытается бороться, но железная хватка пригвоздила ее к полу, острая боль прорезает ладони, словно кто-то вбивает в них металлические арматуры. — За что ты борешься? Чего пытаешься добиться? Это наш мир, девочка, — голоса мужчин сливаются, их черты перемешиваются между собой, вылепляясь в какого-то уродливого монстра. — Всякий раз, когда ты ведешь себя как человек, ты всего лишь подражаешь мужчине. Подражаешь нам. Ты принадлежишь нам. Твое лицо, твое тело, твои деньги, твой талант. У тебя нет ничего своего, Кэтрин, ты наша. Снова множество рук скользят по ее коже, оглаживают внутреннюю сторону бедра, плоский живот, сдирают остатки одежды, липнут к груди, разрывают кожу, раскурочивая ребра, пытаясь ухватиться за трепыхающееся сердце. Скандирующие голоса орут: "Отдай, отдай, отдай". Она — жертвенный агнец, распятый на огромном камне, испещрённом неясными символами. Полусон-полубред обрывается хриплым криком, девушку подбрасывает на постели. Бусины пота скатываются по лбу, заливая глаза. Сердце - метроном, отбивающий бешеный ритм. Тонкие кольца волос липнут к лицу. Ей не хватает воздуха. Она скатывается с кровати, больно ударяясь локтем, но до мозга долетают лишь слабые отголоски ощущений. Где-то в тумбочке были седативные. Горло снова сдавливает, словно кто-то перекрывает кран подачи кислорода, девушка шарит рукой по полупустой поверхности прикроватной тумбы. Валится вниз дешевый светильник. Приступ заставляет ее скрючиться на полу, обливаясь ледяным потом, забывая о том, что сердце может биться без её помощи. Говорят, что травмированные люди становятся сильнее. Говорят, что сильнее их делает то, что не убивает, даже ударив со всего маху. Даже если прямо в голову или в сердце. Врут. Пачка седативных оказывает пуста. Кэтрин вот-вот умрет от недостатка кислорода, если ее собственное сердце не вырвется наружу раньше, пробив грудную клетку. Это почти смерть — жаль, что не она... Звать на помощь, кричать об этом, вопить, разрывая голосовые связки. Мозг лихорадочно ищет варианты. Болтливая Наоми отметается сразу же, не оставляя ей никакого другого шанса, кроме как... Мокрая ладонь нашаривает гладкую телефонную трубку. Выученный наизусть код отеля, за ним — три быстрых нажатия. Попасть по маленьким кнопочкам та еще задача, когда ты почти ослепла от боли и ужаса. Гудки раздаются подобно похоронному колоколу. Кэтрин кусает в кровь губы, вжимаясь спиной в бок кровати. "Возьми трубку, пожалуйста, черт тебя дери..." И он берет. Динамик оживает хриплым ото сна голосом. Кэт почти видит, как он перечеркивает своим телом кровать, чтобы прекратить навязчивый телефонный звон, как сползает с обнаженных боков шелковое одеяло, как выступают под кожей полосы ребер, когда он тянет руку. Мужчина хмурится, стараясь услышать в трубке хоть что-то... — Ходж... — Кэтрин? — сомнение в голосе тут же сменяется обеспокоенностью, — Кэтрин, в чем дело? У нее получается лишь дважды открыть и обратно захлопнуть рот. — Где ты? — Я... — выжидающее жужжание динамика, — сто пятый номер, мне... — Сейчас буду. Короткие гудки вызывают новый приступ тревоги, грудь печет от сдавливающей боли. Темнота вокруг сгущается, липнет к ее плечам, обнаженным рукам, лезет в лицо, залепляя обзор. Тьма плещется в легких вместо воздуха, растекается по венам. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем дверь ее комнаты распахивается, разгоняя мрак искусственным светом ламп. Мелькает перед лицом черная тень, и Кэтрин вздрагивает, когда руки железной хваткой впиваются в предплечья, встряхивая. Лицо перед ее лицом, но черт не разглядеть. Ходж что-то говорит, смысл слов ускользает от нее, взгляд беспомощно мечется, теряясь и путаясь в пространстве комнаты. Щеки мокнут, слезы катятся крупными каплями, расчерчивая лицо невидимыми полосами. Руки сгребают ее, дрожащую, в охапку, с силой вжимая в жесткое тело. Одна ладонь ложится на спину, вторая ласково касается затылка, путаются в растрепанных волосах чужие пальцы. Кэт теряется в этих ощущениях, носом утыкаясь в обнаженную кожу предплечья. Она скорее чувствует, чем слышит, что мужчина продолжает говорить. Паника медленно отступает, позволяя вернуться к реальности. Его кожа лихорадочно-горячая, окутанная запахом чистоты и луговых трав. Кэтрин вдыхает глубже, медленней, позволяя легким наполниться им до краев. Кажется, Ходж едва баюкает на руках, как маленькую. Сердце замедляет бег, исчезает рваность дыхания. Первым к ней возвращается осязание. Руки-плети больше не растянуты безвольно вдоль туловища, теперь тянутся вверх, скользят кончики пальцев по гладкой коже, пересчитывая бугорки ребер, ныряют за спину, впиваются чуть ниже лопаток. Он прижимает сильнее, словно хочет вдавить ее в себя, насильно заставить их стать одним двуспинным чудовищем. И она льнет в ответ, почти касаясь губами шеи. Они молчат, говорить слишком темно. Остается лишь касаться и слушать дыхание. Кэт внезапно становится невыносимо жарко, до сознания доходит их тесное соседство. Сердце снова пытается трепыхаться, когда его рука на талии едва ощутимо смещается вверх, утягивая за собой ткань убитой тысячью стирками футболки. Волнение подступает к горлу, Кэтрин позволяет своим пальцам изучить линию вдоль его позвоночника. Мышцы каменеют от ее касаний. Наверно, она сошла с ума, наверно, вместе со слезами вытекли последние остатки мозга, поэтому ее губы оставляют на шее легкий благодарный поцелуй. Его рука мгновенно исчезает с затылка, Кэтрин чувствует, как горячие пальцы обхватывают подбородок, мягко заставляя поднять лицо вверх. Его горячие губы собирают остатки слез с ее щек, оставляя за собой дорожки выжженной кожи. Она ощущает нежное прикосновение, Ходж не спрашивает разрешения, ему не нужно ее дозволение, чтобы целовать искусанные губы. Отстраняется, вглядываясь в глаза, но Кэт тут же тянется к нему навстречу: найти своими губами его губы и замереть, чувствуя, как они тут же перехватывают, возвращают, углубляют поцелуй, соленый от слез. Даже не задумываясь. Пальцы лихорадочно гладят ее скулы, виски, челюсть — он целует, по-настоящему. Глубоко. Влажно. Почти заваливается на нее, вминая в твердый деревянный борт кровати. Больно где-то под лопатками, но Кэт отмахивается от этой боли, как от назойливой мухи, сильнее тянет на себя, цепляется из последних сил. Внутри нее впервые разжигается что-то настолько огромное, тяжелое, плавящее внутренние органы, что она не может себя заставить отстраниться, старается распробовать его вкус, жадно хватая еще и еще. Он делает это за нее. Осторожно отпускает будто она чертова фарфоровая ваза династии Мин. Кажется, что его ладони отрываются от нее вместе ее кожей. Во тьме комнаты невозможно разобрать выражение лица. Губы горят так сильно, что Кэт едва сдерживается от желания коснуться их пальцами. — Прости. Извиняется. За что он извиняется? — Ты в порядке? Голос почти ровный. Словно все это случилось не с ними, словно этого безумия и не было вовсе. Силы покидают ее вместе с выдохом, девушка лишь кивает в ответ, как ребенок подтягивая ноги к животу. Ходж поднимается, осматривая ее скромный номер, замечает сброшенный на пол светильник. Ровно через минуту комнату заливает слабый блеклый свет, которого едва хватает, чтобы развести темноту. Кэт невольно жмурится, расширенные зрачки реагируют болью. Когда глаза привыкают, она поднимает взгляд на своего спасителя. Спаситель хмуро смотрит сверху вниз, затем присаживается перед ней на корточки. — Что произошло, Кэтрин? Голос строгий, взгляд прямой и почему-то совсем недобрый. Он заставляет ее мысленно съежиться, заползти поглубже в свою раковину. — Кэтрин. Она утыкается взглядом в колени, ощущая себя провинившимся ребёнком. Понимает, что просто не сможет ему соврать. — Возможно это из-за лекарств, я приняла слишком много... Голос дрожит, выдавая ее слабость. Она сидит на полу номера в линялой пижамной футболке с изображением клыкастого тасманского дьявола, с растрепанными, спутанными волосами, заплаканная и зацелованная его губами. Виноватая во всех грехах этого мира. — Показывай, — от его интонации температура в комнате опускается на несколько градусов, а затем еще и еще, когда она достает из под подушки пузырек викодина, протягивает ему. Минутное тяжелое молчание вскрывает ее тупым ржавым ножом. Все внутренности теперь напоказ. Раскурочена, вывернута наизнанку, обнажена перед мужчиной, которого видит третий раз в своей жизни. Всего третий раз, а ткань ее трусиков уже вымокла насквозь. Он сидит перед ней, грозный, словно сам Зевс. Вот вот метнет в нее белую молнию в наказание за слабость, а она не может перестать касаться взглядом его рук, плеч, спины...Чего угодно, только не льдистых глаз, до краев наполненных разочарованием. — Посмотри на меня, — это безусловный приказ, неповиновение которому должно караться смертью. — Кэтрин, посмотри. На. Меня. Она вынужденно поднимает глаза, встречаясь с холодным взглядом и, к своему удивлению, не находит в нем ничего осуждающего. Только печаль. Бесконечный океан печали. — Это... тебя не касается, — Пытается сопротивляться. Самообладание возвращается к ней капля за каплей. Кэтрин неспеша встает, стараясь вернуть в его глазах свой первоначальный облик. Ходж поднимется следом: губы плотно сжаты, желваки перекатываются под бледной кожей. Взгляд невольно скатывается на его фигуру. Боги, лучше бы она этого не делала. От одного его вида низ живота скручивает в тугой ком. Сквозь бледную кожу полутенями комнаты совершенно четко вычерчивается рельеф мышц, черные кольца змеи чернилами сползали на широкую грудь, притягивая взгляд в первую очередь. В голове бьет тревожный колокольчик: "Опасно, Кэтрин, Опасно". Но взгляд уже падает ниже и ниже, до самых косых мышц, ныряющих под резинку пижамных штанов, она замечает, что от нее остался след на коже. На кончиках пальцев поселяется желание прикоснуться к этой полосе, ощутить едва заметный чужеродный рельеф на его теле. Ходж делает шаг навстречу, и она тут же поспешно отступает, испуганная своей заинтересованностью. Кровать коварно бьёт под коленки, и Кэтрин едва удерживается, чтобы не рухнуть на нее. Испуганный взгляд, видимо, работает как стоп-кран. Мужчина замирает, больше не пытаясь сократить расстояние. — Викодин очень опасная вещь, Кэтрин, — голос хрустит колотым льдом. — Надеюсь, ты это понимаешь. Она молчит, пока он разворачивается, чтобы уйти. Молчит, когда он делает шаг, затем второй. Пока дверь не захлопывается, перерубая пуповину, связывающую ее с реальностью.